В.В.Стасов о Толстом-художнике и публицисте (часть 2)

удалось если не сверзить, то поколебать все чти лжи и клеветы, пущенные в ход 30 лет назад и подогреваемые и до сих пор вновь Волынским. Всего же более я его (Толстого — А. П.) поразил и победил, когда подробно рассказал, как это было на самом деле, прямо наоборот прежним и нынешним россказням, и лучшее доказательство тому — то великое слово, которое Чернышевский выговорил еще в 1855 г. в своих великих „Эстетических отношениях искусства к действительности” и которых, кажется, никто, кроме меня, во всей России более не помнит, не знает, не повторяет и не старается пропагандировать. Это, что „искусство есть та человеческая деятельность, которая произносит суд над жизнью”. Толстой этого никогда не знал, не слыхал, понятия не имел. Он был поражен! Да и было от чего: ведь такого слова никто нигде не говорил, ни в каких эстетиках, критиках, историях искусства где угодно! Если бы только это знали в Европе!!! Наверное, это великое слово, исходящее из России, от варваров, недоучек и невежд, сияло бы везде на челе(?)—искусства, как солнце, и все думанное, творимое и проповедуемое об искусстве, обращалось к нему, к этому слову Чернышевского, как к великому и единственному центру. Но ведь, к несчастью, то великое слово было произнесено в России. Прошло уж 40 лет с минуты его произнесения, и никто его не знает, и все по части искусства только в диком безумии, нелепости и глупости, скачут кругом дурацких кукол, подлых и пошлых глупостей, возмутительных ничтожеств и зовут все это — искусством!!!!” То, что говорил Стасов о Чернышевском, сильно поразило Толстого. „Он меня слушал,— писал критик,— я уже не знаю как сказать, с каким вниманием и смело скажу тебе потихоньку,— с почтением”.
Но, несмотря на то, что Толстой, по утверждению Стасова, не читал диссертации Чернышевского, взгляды писателя в его борьбе с декадентами, сторонниками „чистого искусства” по существу совпадали с мыслями Чернышевского о том, что искусство — не пустая забава, что оно призвано произносить приговор над жизнью, осуждать пороки общества самодержавной России, беспощадно обличать причины, порождающие их.
И Стасов ценил произведения Толстого главным образом за их содержательность, идейность, хотя так же, как и Толстой, не отрицал значения формы. Выдвижение Толстым на первый план содержательности, идейности давало ему, по мнению Стасова, преимущество перед другими писателями того времени. И в этой связи критик был очень обрадован выступлением Толстого по поводу произведений Мопассана.
Прочитав в 1899 г. его „Предисловие” к „Монт-Ориолю”, Стасов не был согласен с Толстым в оценке Мопассана, считая, что тот преувеличивает значение французского писателя, но в то же время отметил, что в России „в эпоху всеобщего ретроградства, измены” выступил один Лев Толстой, который высоко поднялся над современным ему обществом и с высоты своего положения „одних разит, а других за собой зовет и кличет”, беспощадно критикует буржуазные вкусы. „Предисловие” радовало и восхищало критика тем, что оно призывало „раньше всего — к содержанию, а не ко внешней оболочке художественного творения” и тем самым наносило удар по декадентам. Их Стасов ненавидел и вел с ними беспощадную борьбу.
Поэтому он писал в связи с „Предисловием”: „Вон этот Лев Толстой создал русский роман, какого ни у кого больше нет, да и тут же русскую драму, подобной какой тоже ни у кого больше нет, кроме у Шекспира,— да вдобавок ко всему вдруг принялся высказывать об искусстве то, чего раньше никто еще не подумал”. И Стасов восклицает: „Как не восхищаться Россией”. Глубокое уважение к Толстому он связывает с национальной гордостью за свою страну, за свой народ.
Толстой не оставил без ответа эти высказывания. В лице Стасова он увидел человека, который глубоко понимал все значение идейного содержания литературы, и он пишет критику: „Так мало людей — особенно художников — понимают значение содержания произведения, что радостно встретить такого единомышленника, как вы”.
Толстой внимательно прислушивался к оценкам критика и не раз просил его высказать мнение о некоторых художниках, композиторах, ждал с большим нетерпением выхода в свет работы Стасова об искусстве „Разгром” и побуждал его к скорейшему завершению ее.
Работая над „Разгромом”, Стасов внимательно изучает книгу Толстого „Что такое искусство?” и находит, что в ней многое „не допечено и не доварено, потому что вы многого (мне кажется) не видали, не слыхали и не знали…”
Но, несмотря на крупные недостатки, Стасов считает трактат Толстого по эстетике „первейшей” книгой из всех, какие только написаны об искусстве. „Я только сию секунду прочитал вашу историю про „искусство”, и придавлен от пяток и до макушки. Этого еще никто не писал,— хотя иные уже пожалуй и думали. Но такова участь всех нас, маленьких,— что мы подумаем и почувствуем хорошенького, то так при нас и остается. А большие возьмут да скажут это громовым словом на всю площадь”.
После выхода в свет 2-й части трактата Толстого Стасов писал брату, что середина статьи „скучна”, по конец ее—„нечто громадно-великое”; „…в конце статьи тут сказано то, что я давно собираюсь, пожалуй, 30 — 40 лет, сказать И написать…” После этой статьи критик уже не считал нужным продолжать работу над „Разгромом”, так как все необходимое, по его мнению, уже было сказано Толстым.
До последних дней Стасов продолжал глубоко интересоваться каждым новым произведением великого писателя. За несколько месяцев до смерти он сообщает Толстому, что знакомые указали ему в „Русских ведомостях” объявление о выходе первого тома московского издания „Круга чтения”, где напечатано много новых неизвестных вещей Толстого.
«Вчера я тотчас же просился и книжные ланки, пишет Стасов, и так боялся, что книга еще не пришла в Петербург. Однако, нет! О радость — пришла, пришла! Я жадно схватил ее, унес поскорее домой — и весь вечер провел в беседе с вами, с глазу на глаз, никого больше тут с нами не было!”
Критик проявлял живой интерес и к публицистическим выступлениям Толстого эпохи первой революции. И сам писатель неоднократно высказывал Стасову свои мысли о ней.
Стасов зорко видел, что Толстой, несмотря на отрицательное отношение к насилию, считал революцию естественным событием и, как обличитель помещичье-буржуазного строя, в какой-то мере не мог не сочувствовать ей.
И действительно, еще 30 ноября 1905 г.” Толстой, благодаря его за очередную присылку книг, пишет: „События совершаются с необыкновенной быстротой и правильностью. Быть недовольным тем, что творится, все равно, что быть недовольным осенью и зимой, не думая о той весне, к которой они нас приближают”.
А еще около года спустя, вспоминая последнее посещение Ясной Поляны, Стасов писал Толстому: „Вы — ревностнейший и великодушнейший проповедник великой мысли „непротивления злу”,—однако в те минуты вы ей изменили!” Это произошло потому, объясняет критик, что у нас много мусора, вредного, нелепого, и далее он говорит, что даже Толстой перескочил на „жизненном шоссе через миллион заборов, загородок, плетней, канав, оврагов”. Но Стасова огорчает, что, все-таки перешагнув через .большие и малые „барьеры”, Толстой не может перешагнуть через два оставшихся барьера и стоит перед ними с почтением — перед божеством и христианством”.
„Отчего такая странность?— пишет Стасов брату.— Почему? Зачем?.. Ведь я за ним давно заметил, что

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск