В.В.Стасов о Толстом-художнике и публицисте (часть 2)

Выступление Стасова по поводу „Воскресения” имело громадное значение. Он не только защищал роман, показывая его положительную роль для современности, но в какой-то степени пытался как бы оказать воздействие на самого его автора тем, что подчеркивал в произведении социальные характеристики общественного движения и людей нового политического склада, поднимавшихся на волне революционного движения конца XIX века.
Правда, Стасов, как и Толстой, не видел движущей силы революции — рабочего класса; лишь в разгар революции 1905 г. он в письме к Толстому назвал пролетариат самым лучшим классом, но все же роли его, как гегемона революции, он так и не понял. Однако в ту эпоху, когда многие представители литературы и искусства проповедовали уход от жизни, яростно травили все передовое, голос выдающегося критика-демократа, звучавший громко и смело, звал на борьбу за новое искусство, близкое народу, правдиво отражающее действительность. И в это время Стасов особенно стремился показать Толстого именно как великого художника- реалиста, беспощадного разоблачителя всех мерзостей помещичье- буржуазного строя.
Не оставил без внимания Стасов и рассказы Толстого, из которых ему особенно понравились „Ягоды”. Произведение привлекло внимание критика ярким изображением . противоположных миров: мужиков и господ. Один мир — это великолепная дача Николая Семеновича, И местного либерального деятеля, с башней, верандой, с обедами из пяти блюд, с сорокарублевым поваром. Другой мир —это крестьяне, которые возят навоз, у которых голодает скотина на высохшем пару, дети включены в тяжелый руд взрослых. Девочки собирают ягоды и носят продавать дачникам, чтобы добыть для семьи несколько лишних копеек.
Толстой резко осуждает уклад жизни Николая Семеновича и явно сочувствует крестьянам.
Стасов восхищается умением Толстого дать яркую речевую характеристику персонажей. Он пишет: „Один уж язык- то какой прелестный — в обеих половинах, и в барской и в мужицкой. Вы ведь всегда почти любите две разные половины… Но какие две половины,— все два разных мира, живущих рядом, рядышком, и на самом деле отстоящих один от другого словно Азия и Африка какие-нибудь. Ах, а к я наслаждался, ах, как я был счастлив во время этого своего чтения! Со мною было тогда в те минуты, словно я в первый раз читаю этот неподражаемый рассказ о двух девчонках деревенских, поссорившихся в лужице и стоящих гам в своих бедных рубашонках и своих завороченных по акру юбчонках. Какая там все время прелесть, красота и поэзия…”.
Критик высоко ценил язык толстовских художественных сочинений. Он отмечает характерные черты его и, прежде всего, простоту, равную которой он находил только в лучших произведениях Гоголя. Стасов особенно подчеркивает умение Толстого передавать душевные движения действующих лиц, мастерство внутреннего монолога.
„Почти у всех,— писал он,—разговор действующего лица с самим собою является чем-то искусственным, условным и невероятным по форме. У вас же — это одна из высших ваших сил по правде и истинности. Разговоры so1о с самим собою, неправильное и капризное течение мыслей у человека являлись у вас chef d’oeuvre’ами всегда, еще когда вы писали разные сцены князя Андрея в „Войне и мире”, в „Детстве и отрочестве”, в „Метели” и т. д.”
Эту черту в творчестве Толстого отметил в свое время,
как известно, еще Чернышевский, который писал, что „внимание графа Толстого больше всего обращено на то, как одни чувства и мысли развиваются из других”. И такое совпадение является еще одним подтверждением того, что Стасов исходил из принципов эстетики великих русских революционно-демократических критиков.
В 90-е годы Толстой свой гневный протест против дикого насилия помещиков, против бесправия крестьянства, угнетенного самодержавным строем, особенно резко выражал в ряде книг и статей публицистического характера. И они также тотчас вызывали пламенные отклики Стасова.
Так, прочитав 12-ю главу книги „Царство божие внутри вас”, в которой Толстой в ярких красках показал дикую расправу помещиков над крестьянами, Стасов подчеркнул, что мысли, высказанные в ней, остаются великими и глубокими и ему хочется скорее послать текст этого произведения за границу, где оно могло бы быть напечатано.
Но ни восхищение художественным талантом Толстого, ни глубокая любовь к нему самому не помешали Стасову, свято хранившему заветы великих русских революционных демократов-критиков, выразить отрицательное отношение к религиозным воззрениям писателя, высказанным им, в частности, и в произведении „Царство божие внутри вас”. Он говорит резко и прямо: „На что мне чьи-то изречения, чьи-то приказы, чьи-то требования, когда я и сам способен поставить самому себе все эти законы и цели из самого себя, помимо идеи о Христе и о боге. Я желаю и чувствую себя способным быть самостоятельным и итти к добру и правде без „высших”, фантастических, выдуманных существ. Тем более, что мои (т. е. конечно не мои лично, но всех нас, нынешних людей!) требования, которые касаются не одной нравственности, морали, образа жизни и отношений, но еще там есть другие, высокие и великие задачи: интеллектуальные, о которых Христу не было еще ничего известно, до которых так называемый господь бог не имел никакого касательства”.
В произведении Толстого „Христианство и патриотизм”, которое Стасов считает продолжением „Царства божия внутри вас”, он не согласен с утверждением автора, „что стоит только людям захотеть, заговорить, решиться на сопротивление (словом, делом, совестью), то сейчас все так само собою и будет, великие ожидания, чудные великодушные надежды, могучие слова…”
Внимание Стасова особенно привлекали те публицистические работы Толстого, в которых писатель, выражая cочувствие трудовому народу, правдиво изображал нечело веческие условия его существования. Среди этих работ Критик особое внимание обратил на статью „О голоде”. В письме С. Л. Давыдовой 14 января 1892 г. он писал по этому поводу: „На-днях я сильно новый раз восхищался Вашим Львом. Тут по рукам ходила у нас одна его недавняя статья, запрещенная цензурой, под названием: О голоде”. Запрещена она была, по всей вероятности, и то, что он обрабатывал своим могучим словом „администрацию”, которая непременно желает изгнать из нынешнего всеобщего употребления слова: „голод”, „голодные”, и имеет претензии заменить их словами: „неурожай”, пострадавшие от неурожая”. Но мне до всего этого мало было дела; а касалось меня только одно то, что помимо деловых цифр, расчетов и даже таблиц, а потом еще, помимо евангелических растабариваний (в конце статьи) о „любви”, спасении и помощи „посредством любви”, — помимо всего этого в статье были такие чудные картины крестьянского житья-бытья, крестьянских бед, нехваток и т. д…” Стасов всячески старался помочь Толстому быть на. уровне передовых идей. Ему очень хотелось также, чтобы писатель ознакомился с эстетическими взглядами Чернышевского. Он был очень удивлен, когда узнал, что Толстой даже не читал Чернышевского и Добролюбова и знал о них главным образом со слов их противника — идеалиста, . реакционера Волынского, считавшего Чернышевского „гонителем искусства”.
По этому поводу Стасов писал брату Дмитрию Васильевичу: „Но скоро мне

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск