В.В.Стасов о Толстом-художнике и публицисте (часть 1)

что для греков были их богини, и Геркулесы, и герои всякие, что для них была вся эта чудесная скульптура, то для нас, нынешних, такие вещи, как вот эти ваши страницы”.
Критик тонко уловил особенность творчества Толстого – скульптурность, осязаемость. Это наблюдение Стасова совпадает с мнением Горького, который писал, что Толстой умел изображать людей и вещи так пластично, живо, что изображенное хочется тронуть рукой, как часто хочется потрепать героев „Войны и мира”.
В „Войне и мире” Стасова приводила в наибольший восторг сцена, как „…князь Андрей лежит в беспамятстве, и ему пить хочется, и никто ему не подает, и он в галлюцинации бредит: — пи-ти, ти-ти, пи-ти,—и идеи у него цепляются одна за другую, и какое-то здание сооружается над его головой из лучинок и иголок. Ведь это chef d’oeuvre психологии и пластического описания!”
Умение писателя глубоко раскрывать психологию своих героев Стасов отмечает и в романе „Анна Каренина”, особенно в сцене, когда Анна последний раз едет в карете.
Характерно, что в начале печатания этого романа Стасов высказался о нем отрицательно. В письме И. С. Тургеневу от 30 марта 1875 г. по поводу вышедших первых двух частей „Анны Карениной” критик, признавая за Толстым .громадный талант скульптурной работы, и рисунок, и лепка, и типы, и красота…”, указывал, однако, что роман написан „жидко и слабо”, другими словами — плоховато!”* Стасову первоначально казалось, что в этом произведении налицо только талантливость автора и красота формы, а русский читатель уже не может удовлетвориться этим.
Но несколько позже, когда критик познакомился с другими частями романа, он уже называет его шедевром русской литературы, которым она должна гордиться перед Западной Европой, произведением, в котором талант Толстого сделал новый шаг вперед. „Его талант — истинно львиный, в каждом его произведении раздаются могучие ноты, и что всего радостнее — с каждым новым произведением он все только вперед двигается крупными шагами. Если нужно было отдавать отчет Европе о самом значительном, что создано русскою литературою, мы могли бы тотчас же наряду с самыми глубокими и творческими страницами выставить и „Анну Каренину”,— пишет он в статье 1877 г. И продолжает еще более восторженно: „Ведь все те романы и повести погибнут и забудутся, а „Анна Каренина” останется светлой, громадной звездой талантливости на веки веков!”
В этой же статье Стасов отмечает непрерывное развитие
художественного таланта Толстого. После „Детства и отро- чества”, после „Войны и мира” писатель делает еще шаг вперед и создает такие сцены, „которых до него никто н знал в целой нашей литературе”.
Критика привлекала в „Анне Карениной” социальная значимость романа, насыщенность его злободневными вопросами.
Стасов всегда отмечал в сочинениях Толстого глубоко правдивое изображение жизни. Так, он высоко оценил „Смерть Ивана Ильича”. Прочитав это произведение, он писал Толстому: „…ничего подобного я в жизнь свою не читал. Ни у одного народа, нигде на свете нет такого гениального создания. Все мало, все мелко, все слабо и бледно в сравнении с этими 70-ю страницами. И я себе сказал: Вот, наконец, настоящее искусство, правда и жизнь настоящая”.
В предисловии к изданию переписки Толстого и Стасова утверждается, что последний в произведениях великого писателя восхищался более всего художественной стороной-С этим нельзя согласиться. Критик особенно ценил их обличительную сторону, протест против фальши буржуазно-помещичьего общества. Он писал Толстому в конце 1896 г.: „…и на этот раз, как почти всегда и везде на свете, всего сильнее, могучее и поразительнее, и у вас, и у Герцена,— это ваша артиллерия, ваши стенобитные орудия, бомбические пушки, ваши каленые ядра, которые рвут, жгут и мечут и подымают до небес горячую пыль столбом, не оста -вив ни единого зернышка не потрясенным. Разрушение старого склада и лада — то самое, чем нынче, в теперешние минуты и секунды живет весь мир”.
Заслугой писателя Стасов считал „уничтожение почтения и любви и уважения ко всему, к чему вовсе не должно быть ни почтения, ни любви, ни уважения, и вступительство за много сторон человеческой натуры”.
Это—„человек из породы Вольтеров и Герценов…”—писал Стасов о Толстом. —Ой „настоящий артиллерист, разрушитель” и „в этом вся его прелесть, притягательная сила и значение” как великого писателя.
Однако и в оценке произведений Толстого, и во взаимоотношениях с ним критик оставался принципиальным. Отдавая должное гению писателя, он далеко не во всем и не всегда был согласен с ним. Стасов отвергал теорию „непротивления злу”, отрицательно относился к религиозным взглядам Толстого, не соглашался с его точкой зрения на искусство.
В создании героев, подобных Каратаеву, Стасов видел слабость Толстого. Главной задачей писателя он считал „очищение засоренного сада”, где все заросло и глохнет, «где все деревья залепило… вонючей плесенью”. Эту работу, по мнению критика, и делал Толстой. „Такой субъект мне больно по шмаку, и я с ним, конечно, якшаюсь с большим аппетитом, невзирая на все его христианские и моральные глупости и пошлости. Что делать! „У всякой старухи свои прорухи”.
В письме от 3 января 1897 г. Стасов со свойственной ему прямотой пишет Толстому: „Но опять-таки как все эти последние годы,—наслаждался и любовался, и восхищался, И питался — стороной нападательной, артиллерийской, разрушающей и искореняющей. Тут для меня вы безмерно великий человек. В созидательной — многое бабушка еще надвое сказала, потому что вы многое признаете и многому верите, чего не признает более и чему не верит более значительная доля людей: значит, все основывающееся на этом основании, не имеет вовсе никакого значения, ни убедительности, ни обязательности, ни интереса, ни притягательности для многих нынешних! За то, все остальное у вас — какой Давалагири!!!”
Все время критик старался внушить Толстому, что он велик, силен и могуч, как разрушитель устоев буржуазно-дворянского общества и что это сейчас самое главное, самое нужное.
Но критик-демократ Стасов страстно желал, чтобы литература, изобличая ложь современного общества, вместе с тем звала и к построению более справедливого общественного строя. В этом отношении его особенно взволновал роман „Воскресение”.
11 декабря 1898 г. Стасов выражает желание поговорить с Толстым „о чудодейственном „Воскресении”, которым с утра до вечера жужжит весь Петербург”.
„Нынче,— пишет он,— пятницы везде превратились в Воскресенья” (роман „Воскресение” печатался в журнале „Нива”, который выходил по пятницам).
Критик огорчен тем, что в этом романе по требованию цензуры выпущена целая глава, та, в которой было изображено сечение Петрова: „ведь рано или поздно, а глава-то ведь будет все-таки однажды напечатана”.
В октябре же 1899 г. Стасов получает из Лондона напечатанное там отдельное издание „Воскресения” без цензурных пропусков, „во всей настоящей беспредельной красоте и силе”.
„Вообразите мое счастье”,— пишет критик,

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск