В.В.Стасов о Толстом-художнике и публицисте (часть 1)

умственному, нравственному и политическому подъему народа и расцвету Родины.

И вспоминая эту мысль знаменитого критика, Л. Л. Жданов на совещании деятелей советской музыки и 1948 год говорил: «Очень хорошо об отношении русской музыки к музыке западноевропейской сказал в свое время Стасов в статье „Тормозы нового русского искусства”, где он писал: „Смешно отрицать науку, знание в каком бы то ни было деле, в том числе и музыкальном, но только новые русские музыканты, не имея за плечами, в виде исторической подкладки, унаследованной от прежних столетий длинной цени схоластических периодов Европы, смело глядят науке в глаза; они уважают ее, пользуются ее благами, но без преувеличения и низкопоклонства. Они отрицают необходимость ее суши и педантских излишеств, отрицают ее гимнастические потехи, которым придают столько значения тысячи людей в Европе, и не верят, чтобы надо было покорно прозябать долгие годы над ее священнодейственными таинствами”. В самобытности русских художников, в их независимости и самостоятельности Стасов видел силу и преимущество русского искусства.
В этом отношении был дорог ему и Толстой, великий русский писатель.

Еще не зная Толстого лично, Стасов уже был хорошо знаком с его произведениями и высоко ценил их.
В 1877 г. критик написал о Толстом статью, в которой называл его великим писателем, ставил наравне с Гоголем и Шекспиром и пророчил ему вечную славу. „Он (Толстой— А. П.) решительно идет вперед —один он, между тем как остальные наши литераторы кто назад пошел,” кто молчит, кто побледнел и обезличился”,—говорится в статье.
Стасов поражается силой и красотой творчества Толстого. „… какая чудная мощь художественной правды,— пишет он,— какие нетронутые глубины тут впервые затрагиваются! Вот что значит истинный, настоящий талант!”
В первый раз Толстой и Стасов встретились лично в марте 1878 г. в Петербурге, Толстой приезжал за материалами о декабристах и посетил, в частности, публичную библиотеку. Вскоре они сблизились; между ними завязалась оживленная переписка.
Каждое письмо Толстого было праздником для Стасова. Писатель, в свою очередь, с большим уважением относился к критику, высоко ценил его как человека, считал себя многим ему обязанным, нередко высказывал ему свои задушевные мысли, советовался, выяснял его точку зрения на отдельные вопросы литературы и искусства.
Толстой и Стасов оба разоблачали фальшь современного им буржуазно-дворянского общества, его законы, религию, мораль, боролись с декадентами, сторонниками „чистого искусства”.
Для Стасова произведения Толстого были не только источником эстетического наслаждения — в них он видел правдивое, яркое изображение важнейших событий эпохи, характеров русских людей, беспощадное обличение язв помещичье-буржуазного общества второй половины XIX в.
Особенно привлекала Стасова смелая, сильная, искренняя критика Толстым самодержавно-крепостнических и буржуазных порядков России. Выступления писателя против угнетения и притеснения крестьянства Стасов горячо приветствовал.
Толстой, по мнению критика, является прекрасным образцом того, каким должен быть писатель. „Художник-писатель (а с ним и художник-живописец) должен быть объективен, т. е. беспристрастен,— утверждал Стасов.— Он должен писать, например, как граф Лев Толстой, всякую жизнь, какая попадется ему под руку, потому что жизнь всего общества — смешана и слита. У него все слои перетасованы, как оно и есть в действительности. Рядом с лицом из высшего круга он пишет мужика, и бабу-ключницу, и даже взбесившуюся собаку. Из столичных салонов он переносит читателя в избу домовитого крестьянина, на пчельник, на охоту, и с такою же артистическою любовью рисует и военных, и штатских, и бар и слуг, кучера и лошадей, лес, траву, пашню… все! Он, как птицелов, сетью своей накрывает целую панораму всякой жизни…”
В связи с этим, как уже конкретный пример, показательна статья Стасова „Двадцать пять лет русского искусства”, где он дал характеристику Толстого накануне 60-х годов. По мнению критика, внимательный, вдумчивый художник легко мог найти богатейший материал для изображения народного, национального характера, для постановки интересных и значительных общественных вопросов. Но искусство николаевского времени оставалось к этому глухо, оно молчало, пока литература „рукой одного из высочайших русских художников, графа Льва Толстого, чертила картины великой крымской войны, навеки стоящие колоссальными скрижалями правды, исторической глубины и творческой талантливости”.
Мысли, выраженные Стасовым о севастопольских рассказах, совпадают с высказываниями Некрасова, взгляды которого развивались под непосредственным влиянием
Чернышевского.
Картины, подобные батальным сценам из севастопольских рассказов Толстого, в которых показаны, с одной стороны, характеры русских солдат, а с другой— фальшивость, лживость аристократии,— Стасов хотел видеть воплощенными на полотне великого русского художника Верещагина.
По настоянию критики, Верещагин и рисует памятный эпизод из русско-турецкой войны 1877 — 1878 гг.— Шипкинский перевал, победоносный для царизма, но стоивший многочисленных жертв со стороны русских солдат.
Стасов указывает художнику на необходимость прочитать севастопольские рассказы, которые помогут ему при работе над картиной, изображающей события под Плевной и Шипкой.
Это —„совершенный pendant к вашему «Севастополю»…— пишет критик Толстому.—Тут будут удивительные вещи, в том числе и картины многих безобразий на войне и нелепостей высшего начальства и всякой поганой военной аристократии—все это рядом со всем чудесным, что делал сам русский народ, под видом солдат и офицеров,— одним словом, многое такое, что не могло появиться в печатном рассказе, как у вас..”
В результате и появилось знаменитое полотно Верещагина „На Шипке все спокойно”.
В ноябре 1884 г. Стасов читает литературный сборник „XXV лет”, в котором были помещены первые главы романа Толстого „Декабристы”, правда, незаконченного впоследствии. Критик немедленно откликается на это произведение. „Бывают же этакие чудеса на свете,—пишет он.—По-моему, эти немногие страницы—родные сестрицы всего самого совершенного, что есть в „Войне и мире” и в „Анне Карениной”, и мы все тут словно пьяны. Неужели этакие-то великие вещи должны оставаться недоконченными? Это мне напоминает греческие скульптуры в „Британском музее”,— где рук нет, где ног, где туловища, где и головы самой,— но все-таки изумительное” совершенство глядит из каждой черты. И, мне кажется, это сравнение верно, с которой стороны ни посмотри:

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск