Толстой и Тургенев (часть 2)

Толстой увлекся мыслью об облесении России и составил об этом проект. В Ясной Поляне он проделал огромную работу по озеленению своей усадьбы. Лесоводство и садоводство настолько увлекли Толстого, что он был склонен оставить литературу и даже обвинял Тургенева в том, что тот хотел видеть в нем только писателя. Узнав об этом, Тургенев писал Толстому 7 декабря 1857 г. „Вы пишете, что очень довольны, что не послушались моею сонета — не сделались только литератором. Не спорю, может быть вы и правы, только я, грешный человек, как ни ломаю себе голову никак не могу придумать, что же вы такое, если не литератор: офицер? помещик? философ? основатель нового только хорошее. Смешно? Нельзя, бабушка. Все равно, как нельзя не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость” .
В этом высказывании выражена неразрывная связь писателя с жизнью, признание борьбы, как необходимого условия преобразования действительности. Толстому „хочется опять умственных волнений и восторгов”, хочется активно вмешиваться в судьбу народа. Так из-под его пера выходит рассказ „Три смерти”, в котором сильно прозвучали мотивы критики крепостничества и который встретил положительный отзыв Тургенева.
В конце 60-х годов отношение Толстого к Тургеневу становится более ясным и определенным. Он окончательно убедился, что автор „Рудина” —„умный и даровитый человек”, хотя и „несноснейший в мире”. Толстой снова перечитал каждое новое произведение Тургенева, однако в оценке их не всегда был объективен! Так, он писал Л. Л. Фету 23 февраля I860 г.: „Прочел я „Накануне”. Вот мое мнение: писать понести вообще напрасно… Впрочем, „Накануне” мною лучше „Дворянского гнезда”, и есть в нем отрицательные лица превосходные—художник и отец. Другие же не только не типы, но даже замысел их, положение их не типическое, или уж они совсем пошлы. Впрочем, это всегдашняя ошибка Тургенева. Девица — из рук вон плоха… Вообще меня всегда удивляет в Тургеневе, как он со своим умом и поэтическим чутьем не умеет удержаться от банальности, даже до приемов”
Эта оценка шла вразрез со статьей Н. А. Добролюбова „Когда же придет настоящий день?’, посвященной тому же роману. Великий революционный демократ, бесспорно, был прав, увидев в романе „знамение времени”, оценив по достоинству главных героев романа Инсарова и, особенно, Елену Стахову, в образе которой автор в заостренной форме показал нарождавшийся тип „сознательно-героических натур” в русской общественной жизни, борца за общенациональные интересы. Подобные взгляды на борьбу, на активную роль женщины в освободительном движении Толстой не мог разделять в силу своих убеждений. Напротив, в „Войне и мире” образы Наташи Ростовой и Марии Болконской он как бы противопоставил тургеневским женским образам, в частности, Елене Стаховой, по-своему разрешая „женский” вопрос.
Во время вторичного путешествия по Европе Толстой снова неоднократно встречался с Тургеневым. Свое впечатление от встреч он выразил в письме к брату С. Н. Толстому 24 марта 1861 г. из Брюсселя: „С Тургеневым я, к удовольствию моему, кажется сошелся, и эти мальчики в глазах перестали бегать”.
Весной 1861 г. Тургенев и Толстой возвратились в Россию и, по предварительной договоренности, 26 мая приехали из Спасского к А. А. Фету в деревню Степановку, Здесь утром 27 мая произошла ссора, оборвавшая их связь на семнадцать лет.
Взаимоотношения Толстого с Тургеневым привлекали внимание многих литераторов. О них писали А. А. Фет, П. В. Анненков, С. Л. Толстой, И. Л. Толстой, С. А. Толстая, П. А. Сергеенко, Н. Н. Апостолов, Р. Левенфельд и другие. Одни старались противопоставить Тургенева Толстому; другие, оправдывая одного, порицали другого; третьи—только передавали факты, отказываясь делать собственные выводы (как, например, Левенфельд, который утверждал, что „последний повод к этой крупной ссоре, все-таки, далеко для нас не выяснен”); четвертые — видели „разгадку” в том, что Толстой в Петербурге, „вместо пламенных пророков и учителей, к которым рвалась мятущаяся душа молодого писателя, …встретил людей буржуазных, довольных собою и ничтожных по характерам. И они ему опротивели”.
Подобное рассмотрение вопроса не может нас удовлетворить, ибо только запутывает его, не вскрывая существа дела. Как можно согласиться с утверждением П. Сергеенко, называвшего сотрудников „Современника”, революционных демократов Некрасова, Чернышевского и др. ничтожными, буржуазными людьми! Н. Толстой, неоднократный свидетель споров и ссор Толстого с Тургеневым, высказал интересные наблюдения относительно их причин. „Тургенев,— писал он,— не может примириться с мыслью, что маленький Лев идет совершенно самостоятельно и обходится без его (Тургенева — И. Л.) опеки”. Однако и это, верное по существу, заявление нельзя считать определяющим.
Из высказываний Толстого, Тургенева и многих их современников становится ясно, что не одна какая-то причина служила поводом для их сближения и ссор.
Бесспорно, известную роль в их расхождении сыграли субъективные начала: разность натур, характера, силы художественного дарования (не следует забывать, что Толстой—„шаг вперед в художественном развитии всего человечества”, и это уже сказалось в его раннем творчестве). Но вместе с тем большое место здесь занимали и вопросы мировоззрения. Благотворительные цели, которым Тургенев придавал важное значение, Толстой воспринимал с иронией; страстность Толстого в основании новой религии абсолютно не волновала атеистическую натуру Тургенева; либеральная болтовня дворянских писателей до глубины души возмущала Толстого; „морально-политическая проповедь” Толстого, проводимая в „Люцерне”, осуждалась Тургеневым; эстетическим воззрениям Тургенева, как и многих других писателей, Толстой стремился противопоставить этические воззрения.
Все это в различное время и при известных обстоятельствах являлось одной из причин расхождения между ними и приводило в запальчивости, в возбуждении к едким остротам, доходившим до оскорблений, что, в свою очередь, либо подготавливало ссору, либо непосредственно являлось ее началом.
Л. Л. Фет, живой свидетель ссоры 27 мая, так рассказывает обо всем, что случилось в его доме:
„Утром, в наше обыкновенное время, т. е. в 8 часов, гости вышли в столовую, в которой жена моя занимала верхний конец стола за самоваром, а я в ожидании кофея поместился на другом конце. Тургенев сел по правую руку хозяйки, а Толстой по левую. Зная важность, которую в это время Тургенев придавал воспитанию своей дочери, жена моя спросила его, доволен ли он своей английскою гувернанткой. Тургенев стал изливаться в похвалах гувернантке и, между прочим, рассказал, что гувернантка с английскою пунктуальностью просила Тургенева определить сумму, которою дочь его может располагать для благотворительных целей. „Теперь, сказал Тургенев, англичанка требует, чтобы моя дочь забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив оную, возвращала по принадлежности”.
— И это вы считаете хорошим?—спросил Толстой.

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск