Толстой и Тургенев (часть 2)

В письмах 1856 года Тургенев говорил о необузданности Толстого, отмечал то, что коробило и возмущало его. Но вместе с тем он постоянно подчеркивал, что никогда не перестанет любить его как писателя, который идет своим путем в литературе и крепко стоит на своих ногах.
Тургенев соглашается с Толстым, что статьи Чернышевского „Очерки гоголевского периода русской литературы» написаны в резких тонах, но в них, указывал он, впервые после запрещения с уважением называлось имя В. Г. Белинского, „который всю жизнь был—не скажу мучеником—(Вы громких слов не любите)—но тружеником, работником спекулятора, который его руками загребал деньги и часто себе приписывал его заслуги—(я сам был не раз тому свидетелем); вспомните, что бедный Белинский всю жизнь свою не знал не только счастья или покоя, — но даже самых обыкновенных удовлетворений и удобств; что в него за высказывание тех самых мыслей, которые стали теперь общими местами, со всех сторон бросали грязью, камнями, эпиграммами, доносами; что он смертью избег судьбы, может быть, очень горькой,—и неужели Вы, после всего этого—находите, что две—три статьи в похвалу его, написанные, может быть, несколько дифирамбически,— уже слишком великая награда, что этого уже сносить нельзя— что это „тухлые яйца”?”
И тут же автор „Записок охотника” с уверенностью
заявляет, что через десять лет, когда они встретятся вновь, Толстом по-иному будет говорить о статьях Белинского и его заслугах в русской литературе. Тургенев в том же письме осуждает неправильный взгляд Дружинина на Белинского, называя его „детским” или „старческим”, разъясняет Толстому истинный смысл статей великого критика и их роль в борьбе против романтизма, за создание реалистического искусства. „Дело шло,—писал Тургенев,—о ниспровержении целого направления, ложного и пустого, дело шло об разрушении авторитета, мнимой славы и величавости. Пока этот авторитет признавался—нельзя было ожидать правильного и здравого развития нашей словесности—и благодаря той статье Белинского о Марлинском — да еще двум— трем таким же о Бенедиктове и др.—мы пошли вперед”. Очень осторожно он намекает Толстому на его дружбу с Дружининым и тут же, как бы вскользь, говорит: „Дело хорошее—только, смотрите, не объешьтесь и его”.
Высказывания критиков-демократов, а также Тургенева не прошли бесследно для Толстого. Они обостряли его интерес к насущным проблемам времени, помогали шире смотреть на жизнь, во многом способствовали освобождению от налета барства и юнкерства, побуждали к основательному изучению наук, искусства, литературы. И уже к концу 1856 г. у Толстого зарождается сомнение в силе и актуальности тех идей и настроений, которые утверждали сторонники „чистого искусства”, в частности Дружинин, поддерживать дружеские отношения с которым становилось „немного тяжело”. В дневниковую запись от 13 ноября 1856 г. Толстой вносит резкую фразу по адресу некоторых близких людей: „В 4-м часу к Дружинину, там Гончаров, Анненков, все мне противны, особенно Дружинин. Толстому становится „очень грустно с ними”, а одна из статей Дружинина заставила его глубоко задуматься над тем, „не вздор ли это все”, что тот пишет.
Первого января 1857 г. Толстой в письме к В. В. Арсеньевой заметил: „Одиночество для меня тяжело, а сближение с людьми невозможно”. В этой фразе — глубокий смысл. Так Толстой выразил свое душевное состояние того периода, когда находился на распутье: отходил от сотрудников „Современника” и охладевал к „бесценному триумвирату— Анненкову, Боткину, Дружинину. О своем отношении к ним Толстой говорил и в письме к С. Н. Толстому от 2 января того же года, подчеркивая, что «все умные разговоры” этих людей „становятся скучны”, 8 января 1867 г. он снова записал в дневнике, что ему тяжело с Дружининым „с глазу на глаз”.
Так намечалось расхождение Толстого с критиками- либералами, с которыми, в сущности, у гениального писателя связи были преходящими, не отличались глубиной и общностью интересов.
Резко отрицательно Толстой отзывался в то время о славянофилах, у которых „их отсталость переходит в нечестность”.
В начале 1857 г. Толстой сел за основательное изучение статей В. Г. Белинского, которые привели его в восторг.
„4 января. Встал во 2-м часу. Статья (Белинского—Н.Л.)
о Пушкине — чудо. Я только теперь понял Пушкина”.
Несколько по-иному стал смотреть Толстой и на Чернышевского, который кажется ему „умным и горячим”
Итак, под влиянием происходящих изменений в ЖИЗНИ, высказываний революционных демократов, Тургенева в Толстом в конце 1856 —начале 1857 гг. происходит сложная духовная борьба, возникает мучительное стремление найти смысл в жизни, правду, тот идеал, служению которому можно было бы отдать все свои силы. Наметившиеся изменения в его характере, воззрениях были отмечены современниками… „В нем происходит перемена к лучшему,— писал Тургенев из Парижа М. Н. Толстой 6 января 1857 г.— Дай бог ему успокоиться и смягчиться. Из него выйдет великий (без преувеличения) писатель и отличный человек”. Ту же мысль Тургенев высказал и 13 января, когда говорил, что в Толстом „совершаются самые благодатные перемены”, которые искренне радуют. Он советовал Толстому „разрастаться в ширину” и приблизиться к Шекспиру. Что же касается литературных произведений Толстого, то они находили у Тургенева высокую оценку, горячее сочувствие. Так, он совершенно правильно указал, что главное в повести „Утро помещика”—это мысль о невозможности сблизиться мужику и барину до тех пор, пока будет существовать крепостное состояние.
Революционные демократы всеми силами стремились к тому, чтобы Толстой стряхнул с себя случайный налет эстетизма и продолжал развивать в своем творчестве принципы критического реализма. Чернышевский приветствовал его поездку в Европу, возлагая на нее большие надежды. Ему представлялось, что это путешествие сможет сбить с Толстого „ту умственную шелуху, вред которой он кажется и начал понимать”.
Как свидетельствует Тургенев, который часто встречался с Толстым в Париже и Дижоне, в нем произошли изменения „к лучшему во многом”. „Этот человек,— писал Тургенев Полонскому,— пойдет далеко и оставит за собой глубокий след».
В это же время Толстой и Тургенев пристально вглядывались друг в друга, им хотелось достигнуть глубокого взаимопонимания, добиться того, чтобы при встречах пере стали „бегать мальчики в глазах”.
Тургенев писал Толстому, что следит за каждым его шагом; Толстой со своей стороны заносит в дневник свои думы о нем и впечатления.
В приведенных высказываниях поражает, с каким вниманием следил Толстой за Тургеневым, подмечая каждый его шаг. И все же, несмотря на целый ряд неприятных черт характера, отмеченных в авторе „Рудина”, создатель севастопольских рассказов очень высоко ставил Тургенева как писателя, как человека, который искренне стремился к тому, чтобы сделать из Толстого „другого человека”.
В дневниковых записях за июль 1857 г., сделанных по возвращении из-за границы, не встречается уже ни одного высказывания, в котором отмечались бы отрицательные стороны Тургенева. Напротив, во всех трех записях второй половины года Толстой говорит о нем только с теплым чувством.
Тургенев неустанно заботился о том, чтобы автор „Детства” шел в литературе своим путем, создавал реалистические произведения, а не занимался „морально-политической проповедью”, как в „Люцерне”. Тургеневу хотелось, чтобы Толстой главным образом занимался литературой, ибо его призвание — быть художником жизни. Однако это пожелание не всегда положительно воспринималось многогранной, ненасыщаемой душой Толстого, который хотел все знать, все испытать.
В середине 50-х годов, как известно,

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск