С. Я. ЕЛПАТЬЕВСКИЙ ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЬВЕ НИКОЛАЕВИЧЕ ТОЛСТОМ

пятнадцать —двадцать верст. И, по-видимому, он уставал, если двигался меньше, и отдыхал, если мускулы его работали столько, сколько они требовали,— я всегда встречал его веселым и бодрым, именно отдохнувшим, когда он возвращался после длительного путешествия верхом или пешком.
Был и умственный голод…
По-видимому, ему чуждо было, и несвойственно, и не удовлетворяло его — «поработать», «подумать», а нужно было сильно работать, много думать,— над тем, что приходило к нему изо дня в день в виде бесчисленных писем и расспросов, над постоянными, никогда не прерывавшимися запросами его духа, над своей проповедью и над художественными образами, старыми и новыми, которые неотступно стояли перед ним, от которых он никогда не мог уйти, даже тогда, когда считал вредом и преступлением свою работу над этими художественными образами.
По-видимому, он уставал от неделания и отдыхал от большого делания. Он отдыхал, когда ему удавалось вдосталь наработаться, и, когда он выходил к завтраку своей легкой, эластичной походкой, оживленный, с блеском в глазах, я знал, что он хорошо поработал за утро, что он много передумал и много написал. Иногда он и сам рассказывал, в подтверждение моих мыслей, то большое, что он сделал за утро. Были у Л. Н. Толстого благодушные, тихие разговоры, они были, когда что-нибудь вспоминалось, когда он всматривался в нового человека, но часто разговор был битвой, напряженной работой мысли, нападением и самообороной — более нападением, чем самообороной,—стремлением не только убедить собеседника в своем, но прежде всего разбить его доводы. И было недовольство и усталость, если не удавалось ему отдохнуть, поработать мыслью и чувством в этом споре…

Было чудесное, ослепительное ялтинское весеннее утро, когда мы провожали Льва Николаевича на пароход. Шла обычная пароходная сутолока с носильщиками, чемоданами, узлами, детьми. Каюта была битком набита родными Льва Николаевича и провожавшими его ялтинцами,—там стало душно, и мы вышли с Львом Николаевичем на палубу и уселись на канаты, сложенные на носу парохода. Мы
любовались красивой Ялтой, выглядевшей особенно красиво в это чудесное весеннее утро.
Лев Николаевич был мягкий, сердечный. Почему-то он снова заговорил об учащейся молодежи, о чем мы не раз говорили в Гаспре, и повторил с той же нежностью:
— Да, они лучше нас… Чище, чем мы были.
В Гаспре он мне рассказывал, чем жила молодежь в его время.
Лев Николаевич расспрашивал у меня о деле, которым в то время я много занимался,— об устройстве в Крыму приезжих бедных туберкулезных людей,— и горячо высказывал свое сочувствие этому делу и вдруг неожиданно спросил: «Сколько вам лет?» Я ответил, что сорок восемь. К моему удивлению, лицо его сразу сделалось серьезным, даже суровым, он взглянул на меня исподлобья пронизывающим и — я не могу найти другого выражения — завистливым взглядом и, отвернувшись, угрюмо выговорил: «Сорок восемь!.. Самое лучшее время моей работы… Никогда так не работал».
Он перестал любоваться Ялтой, долго молчал и потом тихо выговорил — должно быть, больше себе, чем мне:
— «Анну Каренину» писал…
Подошел А. И. Куприн,— знакомство было назначено именно на пароходе,— и Лев Николаевич снова стал мил и любезен. Я не хотел мешать и оставил их вдвоем.
Когда мы расставались, Лев Николаевич взял с меня слово, что я приеду к нему в Ясную Поляну.
Ближайшей же осенью я заехал в Ясную Поляну. Лев Николаевич был на своей обычной прогулке, очевидно очень продолжительной, так как я долго сидел без него с семьей. Спустились сумерки, зажгли огни в доме, когда внизу хлопнула дверь. Должно быть, ему сказали внизу о моем приезде, он взбежал по лестнице через ступеньку и еще с лестницы говорил мне: «Здравствуйте!..»
— А ну присядьте! — был первый его привет мне, тут же у перил лестницы, куда я вышел встречать его. Я не понял, чего он хотел, и стоял в недоумении.
— Вот так,— сказал он мне и показал, чего он хотел. Я присел неловко и неуклюже, и тотчас после меня Лев Николаевич присел почти до полу и легко, эластично, гораздо лучше меня вскочил. Я смеялся и говорил, искренно удивленный:
— Где же за вами, Лев Николаевич, угоняться!..
Лев Николаевич был чрезвычайно доволен,— и тем, что он взбежал на лестницу, не задыхаясь, и тем, что я присел неловко и не так низко, как он, и не так высоко подпрыгнул,— и я уверен, что в эту минуту мой комплимент принес ему более удовольствия, чем если бы я расхвалил все его сочинения.
Он был очень радушен и чрезвычайно оживлен, когда мы сидели за чаем. Подробно расспрашивал о Ялте, об общих знакомых, о моем деле устройства в Ялте туберкулезных больных, живо интересовался переселением крымских татар в Турцию, расспрашивал о причинах этого движения, и мне пришлось долго объяснять ему эту и горестную и нелепую историю.

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск