С. Н. ШУЛЬГИН Из воспоминаний о гр. Л.Н.Толстом

и бодрой для своих семидесяти пяти лет походкой вошел Лев Николаевич, в своей «исторической» блузе и высоких сапогах.
Все мне в нем показалось таким простым, естественным и вместе величаво-строгим. Только голос, твердый, полный, без всяких признаков старческого «спада», выдавал во Льве Николаевиче «бывшего» барина, аристократа.
Не успел я сказать заранее придуманное приветствие, как он стал усиленно благодарить за присланные сведения о Хаджи-Мурате… и лицо его сделалось мягким, дружеским. Я поинтересовался узнать, как идет работа над его кавказской повестью.
— Приходится окунуться с головой в эпоху Николая,— сказал Лев Николаевич,— и пересмотреть большой материал — и печатный и рукописный. И все это, быть может, только для того, чтобы извлечь какие-нибудь две-три черты, которых читатель, пожалуй, и не заметит, а между тем они очень важны!
— Критика и общество так высоко ценят ваши кавказские этюды — «Рубку леса», «Кавказский пленник» и другие — и потому с большим интересом ожидают выхода в свет вашей большой повести из кавказской жизни! — не утерпел я воскликнуть.
Как бы не отвечая мне, Лев Николаевич продолжал;
— Меня здесь занимает не один Хаджи-Мурат с его трагической судьбой, но и крайне любопытный параллелизм двух главных противников той эпохи — Шамиля и Николая, представляющих вместе как бы два полюса властного абсолютизма — азиатского и европейского. В частности же, в Николае поражает одна черта — он сам себе часто противоречит, совсем того не замечая и считая себя всегда безусловно правым. Так, видно, воспитала его окружавшая среда, дух разлитого вокруг него подобострастного угодничества!..
Затем наша беседа перешла на «злобы дня»: предстоящие Саровские торжества , к которым Лев Николаевич отнесся весьма критически, на волнения на фабриках и др. «Нам совсем не то нужно: у нас важнее вопросы земельные, а не рабочие!» Когда зашла речь о генерале Богдановиче и его «патриотических» брошюрах, Лев Николаевич заметил:
— Сколько зла рассеивает этот человек среди людей… Подумайте, как он должен быть неотразим перед простодушными людьми, когда, весь в лентах и орденах, раздает на торжищах свои писания!..
За чаем беседа зашла, между прочим, о современных, модных тогда, писателях — Чехове, Андрееве и Горьком. Лев Николаевич отдавал пальму первенства Чехову. Когда же из «стариков» случайно коснулись Герцена, Лев Николаевич заметно оживился и вставил свое веское замечание:
— Что сделала с ним одна только цензура! В кои-то веки народилось у нас такое редкое явление, как этот Герцен. Казалось бы, раз оно создалось в условиях русской жизни, в ней ему и оставаться, проявив себя в этой среде со всей полнотою, до конца, как солнце в водяных росинках. Но не тут-то было! Вышло как раз наоборот! Против гения выступила всемогущая цензура, и влияние этого фактора, поставленное вне пределов досягаемости, свелось почти к нулю. Теперь его «разрешат», но труды его уже потеряли цену злободневности: многое, за что ратовал Герцен, уже пережито, сдано в архив! Напрасно только его смешали с другими русскими эмигрантами: Герцен был неизмеримо выше их всех, он чужд был их подчас пустого бунтарства.
И, помолчав немного, Лев Николаевич прибавил, слегка улыбаясь:
— Помнится, фигурой он походил на Петра Кропоткина: тоже из породы людей, называемых «коротышками».

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск