Проф. А. Г. Русанов воспоминания о Льве Николаевиче Толстом

отец за­дал ему вопрос, действительно ли видел он сон, описанный им в конце «Исповеди».

— Да, я действительно видел его,— ответил Лев Нико­лаевич…

Как-то вечером, уже в конце марта, у нас собралось до­вольно много гостей…

Было известно, что сегодня Лев Николаевич собирается провести у нас вечер…

Лев Николаевич был в особенно веселом настроении, как это с ним часто бывает у нас. Он взял со стола ,ножницы и стал вырезывать из бумаги японского петушка, старательно обводя его причудливые контуры.

—  Как искусно вы вырезываете, Лев Николаевич,—] сказал кто-то из присутствующих.

—  Искусно?— повторил Лев Николаевич.

Он положил оконченного петушка на стол (петушок этот долго потом хранился у нас) и помолчал немного.

—  А знаете, как я теперь определяю искусство? — вдруг неожиданно сказал он.—Искусство есть взаимодействие лю­дей, при котором один человек сознательно заражает дру­гого своим чувством или настроением посредством линий, красок, звуков или образов, созданных им.

Он произнес эти слова медленно, с некоторым усилием, как бы впервые формулируя свою мысль.

—  Это определение будет и в моей книге… Мне удивительно, – продолжал Лев Николаевич,— как это до сих пор никому не приходило в голову. Это самое простое определе­ние искусства. Искусство вовсе не представляет собою про­явления какой-то божественной идеи,— например, красоты, бога, как думали метафизики. Искусство вовсе не игра, как думают физиологи, не наслаждение, а это просто есть один из видов общения людей между собой, и это общение соеди­няет их в одних и тех же чувствах. Задачей настоящего, истинного искусства должно являться: перевести из области рассудка в область чувства истину о том, что благо лю­дей в их единении между собою и в установлении вместо царствующего теперь насилия — царства любви. В выполне­нии этой задачи искусства, несомненно, главная, исключи­тельная роль приходится на долю поэзии, на долю художественной литературы, затем живописи и скульптуры. Только эти три вида искусства могут быть нравственны или без­нравственны. Музыка и архитектура сами по себе не могут быть ни нравственны, ни безнравственны. Мне всегда каза­лось странным мнение Шопенгауэра о том, что непосредст­венное выражение воли — в музыке.

—   Но как же быть со старыми произведениями искус­ства,— сказал мой отец,— ведь они далеко не все подходят под ваше определение? Как же быть со многим у Шек­спира?

—   Видите ли, Гавриил Андреевич, я думаю, большое зло—это преклонение перед авторитетами, перед именами,— возразил Толстой.—Почему-то считают, что есть писатели, у которых все хорошо,— возьмем хотя бы древних трагиков и того же Шекспира и Гете, разве это так? Ну, Шекспира я вообще не люблю, а у Гете хороши только «Герман и До­ротея», «Фауст» и лирические произведения…

 

В середине апреля — это было под пасху — Лев Нико­лаевич зашел к нам в третьем часу дня…

— Мне рассказывал Андрюша,— заговорил мой отец,— что  у Остроумова все это время лежал Чехов, вы небыли у него?

— Я был два раза в клинике,— ответил Лев Николае­вич,— у него было сильное кровохаркание, теперь это закончилось, по, говорят, здоровье его очень непрочно. К со­стоянию своему Антон Павлович относится — наружно по крайней мере — спокойно; он такой же, как и всегда.

только несколько более задумчивый, впрочем временами одушевляется и говорит с обычным юмором.

—  А я вчера, — заметил отец,— прочел новый его рас­сказ «Мужики» в «Русской мысли», и рассказ этот не особен­но понравился мне.

—  Мне еще не приносили этой книжки,— сказал Лев Николаевич,— у вас есть она?

Я подал ему номер «Русской мысли», и он стал перели­стывать его.

—  Сомневаюсь, — продолжал отец,— чтобы Чехов хо­рошо знал народ.

—  Нет, знание у него есть,— проговорил Лев Нико­лаевич,— но он не заглядывает в душу. Я ведь вот и теперь говорил с ним, у него нет ничего твердого и совершенно нет окна в религиозное…

 

Толстой в этом году поздно уехал в Ясную и пасху про­жил в Москве. Весной он часто ездил верхом. Бывало, на бульварах Девичьего поля встретишь его на серой лошади и невольно удивляешься его все еще молодцеватой посадке.

Как-то на святой, часов в девять вечера, он зашел к нам вместе с А. Н. Дунаевым.

…Лев Николаевич заговорил о Чехове:

—  Ну-с, прочел я «Мужиков» Чехова. Да, Чехов боль­шой талант, но нехорошо пишет. Вы знаете, был я сегодня на выставке импрессионистов—вот уже именно беспринцип­ное искусство; смотришь, смотришь — и никакой идеи, про­сто воплощение в красках того, что в голову придет. Ходил я по выставке и думал о «Мужиках», и вдруг мне стало ка­заться, что это такое же беспринципное искусство… Да,— закончил он,— Чехов пишет, как декадент, как импрессио­нист в широком смысле слова.

Разговор на этом, к сожалению, прервался.

—  Что это за пение у вас? — вдруг неожиданно спро­сил Лев Николаевич, прислушиваясь к довольно нестрой­ным звукам, доносившимся из кухни.

— Это в кухне поют, кухарка и ее гости.

—   Пойду послушаю,— тотчас же сказал он и вышел в сени.

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск