Проф. А. Г. Русанов воспоминания о Льве Николаевиче Толстом

;По-видимому, определе­ние еще только слагалось у него.

—  Возьмем даже музыку,— продолжал Лев Николае­вич.— И Бетховен и современные композиторы пишут толь­ко для сравнительно небольшого кружка — массам они непонятны и не нужны. Недавно я был на одном концерте. Оркестр играл Листа — а мне пришлось как раз сидеть меж­ду двумя дамами, расфранченными и разрумяненными. Что же говорили они? Как мешали слушать и как мало им было дела до музыки и Листа…

29 декабря у Софьи Андреевны был званый аристократи­ческий вечер. Льву Николаевичу было тягостно оставаться дома, и в половине десятого он пришел к нам вместе с А. Н. Дунаевым, Анненковой и писателем Семеновым.

— А я к вам гостей привел,— сказал он, знакомя нас со своими спутниками. Он был на этот раз весел и ожив­лен. Наша небольшая столовая наполнилась людьми. До прихода Льва Николаевича у нас уже сидел Страхов.

Больше всех говорил тогда Лев Николаевич. Он словно вырвался на свободу.

—  Я теперь здоров и ничего не пишу,— ответил он на вопрос моего отца.

—  А как вам, Лев Николаевич, понравилась «Чайка» Чехова?

—  Нет, «Чайка» не нравится мне, я не могу отыскать в ней никакой общей мысли, никакой идеи. Ведь Чехов — это как раз и есть герой его трагедии. Вот «Моя жизнь» много лучше, там есть прекрасные места. У вас нет этого рас­сказа, Гавриил Андреевич? — обратился он к моему отцу.

Он прочел вслух две-три страницы «Книжки Недели», с особым удовольствием останавливаясь на отдельных ме­стах, где сверкал тонкий юмор Чехова.

— Нет,— сказал он, закрывая книгу,— в молодости моей было не то. Бывало, выйдет журнал, а там что-нибудь Гончарова или Писемского. Я не говорю уже о Тургеневе. Были, конечно, и послабее. А теперь кто? Масса… Ну, вот вы, Гавриил Андреевич,— обратился он к моему отцу,— поклонник Чехова. Кто же еще?

— Короленко,— ответил отец.

—  Не люблю его,— коротко заметил Лев Николаевич.— Но всех хуже для меня Мамин-Сибиряк. Говорят, что все это второстепенные писатели, нет, по нашему времени они первостепенные.

—  Мне рассказывал мой знакомый,— продолжал Лев Николаевич,— заходит он утром к одному из современных писателей, тот после кутежа, немолодой уже, обрюзгший человек, в номере «Славянского базара» пьет содовую воду. «Вы знаете,— говорит писатель,— о чем я сегодня думаю? Мне все представляется июльский палящий зной, село, пыль на улицах, все в поле, а тут старичок священник собирает детей и устраивает ясли, и светлый старичок и это детишки кругом…» Хороша идиллия в номере «Славянского базара»? — засмеялся Лев Николаевич.— Ну, вот теперь святки, продолжал он,—посмотрите, какие в последние годы вошли в моду слащавые святочные рассказы. Они просто противны мне.

Он говорил резко, как бы ожидая возражений. Но все молчали и слушали.

- А сколько развелось женщин-писательниц!— гово­рил Лев Николаевич.— Их легион — масса, и все на одно лицо. Когда я читаю их, мне всегда припоминается наш тульский архиерей, не теперешний, который называет меня антихристом,— прибавил он с видимым неудовольст­вием,— а прежний, добрый старичок Никандр — он со­вершенно отвык от мира и женщин и тоже считал, что все они на одно лицо. Случилось, что ему похвалили какую-то даму, сказав при этом: жаль только, ваше преосвященство, что при всей доброте своей она так некрасива. «Почему же?— заметил Никандр,— у нее просто обыкновенное женское лицо…» — Да, обыкновенное женское лицо,— повторил Лев Николаевич с особым ударением.

— Вот я всегда и вспоминаю эти слова,— продолжал он,— когда читаю женщин-писательниц. Единственное ис­ключение— это Микулич…

 

В начале января 1897 года Лев Николаевич как-то за­шел к нам вечером…

— А я сегодня был на французской картинной выстав­ке,— сказал он. —Да вот у вас есть альбом выставки, — и он взял его со стола и стал перелистывать.— Нагие жен­щины, опять нагие женщины, масса нагих женщин. Как-то |! Ясной Поляне смотрели мы на террасе картинки фран­цузского салона, здесь же случайно была и маленькая крестьянская девочка. Увидев изображение нагой женщины, Она вдруг сказала: «Вот баба моется»; перевернули несколь­ко страниц, и опять то же, и девочка опять: «Бабы моются». Фразу эту она повторяла при виде всех подобных картин. И я, когда сегодня был на выставке, тоже повторял эти сло­ва: «Вот баба моется, опять баба моется». — Лев Николаевич «смеялся и, положив альбом на стол, взял в руки и стал рассматривать фотографии с картины Ге «Суд над Хри­стом».

Я очень люблю черные картины без красок,— сказал он,-     Какая это прекрасная картина! Да, наш милый Николай Николаевич приучил нас к идее. Ну, а техника — конечно. Репин — Репин наш первый живописец. Удив­ляюсь, почему так напали на него за его письмо после юби­лея — написал попросту.

— Лев Николаевич,— спросил мой отец,— как вам нравятся картины Верещагина из эпохи двенадцатого года?

— Я не люблю их,— ответил он коротко.

Потом разговор перешел к литературе. Бывшая у нас недавно вдова известного харьковского профессора Потебни рассказывала, что муж ее не любит Достоев­ского и Гоголя. Услышав об этом, Лев Николаевич заме­тил:

— Достоевского — это я понимаю; надо сказать, что как художник он часто невозможен. Но почему Гоголя — не понимаю.— Он помолчал и прибавил:— Люблю таких независимых людей с собственным мнением.

Когда Лев Николаевич собрался уже уходить,

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск