П. А. Сергеенко ЗАПИСИ (Часть1)

Я спросил Льва Николаевича о содержании романа По¬ленца, и Лев Николаевич необыкновенно яркими штрихами начал передавать некоторые картины из «Хозяина», живо перед нами рисуя чуждую нам, но понятную кар¬тину деревенской жизни… Докончивши содержание романа Поленца, он сказал:
— И когда я кончил этот прекрасный роман, меня взяла досада, почему я не написал до сих пор такого романа.
Мы высказали надежду, что он еще исправит свою оплошность, и он, не возражая на это, начал говорить о прекрасном влиянии крестьянских романов Григоровича, которые сделали свое. Значительны также заслуги в этом отношении и Тургенева, который сумел в эпоху крепостничества осветить крестьянскую жизнь и оттенить ее поэтические стороны.
/ сентября 1900 г.
Лев Николаевич отозвал меня в гостиную и начал говорить о своей теперешней работе, которую не дает ни¬кому переписывать:
— Я знаю, что жить мне осталось немного — не более <ак год-два, но, может быть, эта моя работа важнее всех моих прежних работ, потому что прежде я думал об успехе, ) славе, теперь же это все уже мне не нужно, и мне хочется высказать мои задушевные мысли.
21 декабря 1900 г.
Я начал расспрашивать его о «Трупе», он охотно рассказывал:
— Шел я недавно по Арбату и увидел в окошке у букиниста истрепанную книжку «Крейцерова соната». И мне пришло в голову, что «Крейцерова соната», «Власть тьмы», «Труп» — единственные произведения, в которых я не задавался никакими дидактическими и поучительными целями, а подчинялся исключительно художественной эмоции. «Крейцерову сонату» я написал для чтения актера Бурлака, между тем я имею основание думать, что эти произведения проложили дорогу к сердцам читателей сделали свое дело в нравственной сфере. «Труп» меня подвинула писать движущаяся сцена. Я читал, не помню как называется, одну немецкую пьесу, в которой автор, видимо пропускает многие важные сцены, потому что не может втиснуть их в четыре действия. И когда я узнал о движущейся сцене, я подумал, как это было бы хорошо изобразить на сцене полностью какой-нибудь эпизод, и написал (в голосе послышался смех) что-то, кажется, шестнадцать действий.
Я рассмеялся:
— Шестнадцать? Но ведь это ужасно много даже v для движущейся сцены.
— Нет, там у них происходит все быстро.
— Но будем считать. Шестнадцать действий. Хоть по десяти минут надо положить.
— Да, по десяти надо.
— Выходит сто шестьдесят, что есть два часа сорок минут чистых, без антрактов. А ведь будут действия, на¬верное, и больше десяти.
— Да, будут.
— Выйдет более трех часов.
— Это действительно много.
— А как вы, довольны работой?
— Ничего. Меня очень интересует этот труп… Федя,
— Да, он должен у вас выйти особенно хорошо.
— И это чисто русский тип. Он и алкоголик, и беспутный, и в то же время отличной души человек.
— Это уже есть — Любим Торцов.
— Нет, Любим Торцов не то.
— А вы скоро думаете окончить «Труп»?
— Не знаю,— сказал с улыбкой Лев Николаевич,— для этого нужно особенное, легкомысленное настроение, которого теперь нет у меня…
22 марта 1901 г.
Заговорили о драмах Чехова. Лев Николаевич против них и считает увлечение ими публики чем-то вроде гипноза.
— Мне так рисуется: как кого-нибудь волна вынесет наверх, и тогда печать начнет возвеличивать и раздувает это явление. Раздувает, раздувает и наконец превращает В авторитет.
— А Шекспир? — спросил кто-то.
— Шекспир тоже. Ах, как все это раздуто! Драма есть конфликт между известными лицами таким образом, что они высказываются с характернейших для них сторон, но при этом так, что главная, основная мысль чувствуется везде…
сентября 1901 г.
Дача Паниной похожа на средневековый замок. Внутри все грандиозно и великолепно. Огромные террасы, на которых могли бы помещаться роты. Но наверх ведет витая лестница, куда и вносят Льва Николаевича по! слабости. На вид он очень ослабел и смотрит стариком. Софья Андреевна объявила, что ждут Чехова, таким тоном, как событие. Очевидно, у них мало бывает. У Льва Николаевича лицо усталое… Приехал Чехов. Произошло оживление. При встрече Лев Николаевич и Софья Андреевна похвалили жену Чехова…
Лев Николаевич был опьянен Чеховым и все находил в нем превосходным, охотно соглашаясь с ним и уже авансом улыбаясь, когда Чехов собирался острить. Только раз он как бы скиксовал в своем любовно-ухаживательном тоне, когда я заикнулся о пьесе… Лев Николаевич сказал серьезно, что ждет от него не пьес, а того, в чем он силен, и, похвалив «В овраге», процитировал что-то из Чехова. Вообще много раз подходил к нему и относился к нему с особенной благожелательностью и даже с пристрастием.
Я заикнулся о Боборыкине. Но Льву Николаевичу не понравился на этот раз Боборыкин.

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск