П. А. Сергеенко ЗАПИСИ (Часть1)

21 февраля 1900 г.
Лев Николаевич живой, разговорчивый. Одна пожилая дама, часто курившая, восхищалась Сальвини в «Отелло», дающим глубокое впечатление. Лев Николаевич ] был на Сальвини и вообще находился в умиротворение настроении, начал охаивать и Сальвини, что стыдно-, старику заниматься такими глупостями, как кривляние на сцене, и, главным образом, Шекспира, у которого-встречаются такие перлы, что «каменистое ложе войны для Отелло было мягче пуха» и прочая чепуха. И зачем все это? И ужасно смешно и противно было, когда Росси с его толстым пузом (показывает очень смешно) начал ломаться Ромео и подражать влюбленному человеку. И кого это может прельщать? Все это на мосту висящее.
— Что это значит?
— Это я себе такую сказочку сочинил. Ехали люди по реке, поднялось волнение, одни говорят: «Будем держаться покрепче за лодку». Другие: «Нет, лучше уцепиться за мост, под которым сейчас проедем».
Ухватились за мост и повисли. А лодка уехала. A вот все висят, чтобы в конце концов все-таки упасть в воду
— А что же такое лодка?
— Жизнь, движение вперед. А они создали себе троицу из Шекспира, Бетховена, Рафаэля и думают, что на этом всегда висеть можно.
Танеев Сергей Иванович:
— Но разве вы, Лев Николаевич, за новых, а не за старину?
Лев Николаевич на минуту смутился.
— Конечно, я за движение вперед. И жду, но если новые только пока глупые, то я не за глупых…
11 марта 1900 г.
У Льва Николаевича… Около девяти часов начали появляться посетители. Пришли: Поссе, невысокого роста развязный господин, авторитетно излагающий свои умозаключения, говорит громко и размахивает рукою; Миролюбов, высокий, стройный, красивый господин с интересной светло-рыжей растительностью. В лице оттенок невзгод, голос звучный, с бархатным тоном. Был певцом, теперь редактирует «Журнал для всех»… Горький, небольшой, нескладный, сутуловатый, в темной блузе, лицо бледное, испитое, типически мастеровое; такие бывают преимущественно из сапожников-мастеровых, с длинными волосами, с бледно-восковой кожей. Но когда улыбается, глаза светятся чудным блеском. Говорит на «о», по-вологодски, делает вставки: «знаете ли», «видите ли», держит себя неловко, нескладно, но, разговорившись, так и брызжет красками жизни и алмазами юмора.
— Везли из Владикавказа — просто восхищение. В карете, понимаете. По бокам жандармы, впереди жандармы. Грузинская дорога. Очень интересно.
— За что же?
— А так себе больше. И горы…— делает пальцами рук простонародное движение.
Говоря о несчастье одного человека, он сравнил его с козявкой, на которую надвинулась гора, и показал руками, как это бывает.
Лев Николаевич выразил как бы сожаление, что разом пришло столько хороших людей, и, отойдя, позвал к себе в кабинет Горького и Поссе… Через час Лев Николаевич вышел… Перешли на литературу. Лев Николаевич предложил прочитать рассказ «Аверьян» Семенова в «Русском курьере» и сам согласился читать, но через несколько минут, дойдя до подробностей, очень ему близких как человеку (старику Аверьяну пришла пора умирать), он с трудов сдерживал слезы, останавливался, но голос его опять начинал вибрировать, и наконец он передал рассказ Миролюбову, который и закончил чтение. Рассказ вызвал со стороны Льва Николаевича град одобрений:
— Как все у него намечено хорошо, значительно и глубоко.
Горький подсел близко к Льву Николаевичу и, нагнувшись и блестя радостными глазами, заговорил о каком то поэте, который прислал в «Жизнь» хорошее стихотворение.
— Ой, я боюсь поэтов,— сказал с каким-то страхом Толстой.
5 июля 1900 г.
Его отношение к Горькому значительно понизилось
— Да, у него многое ярко и интересно, но часто преувеличенно и грубовато. Не знаю, не думаю, чтобы он создал что-нибудь истинно хорошее. Очень его превознесли, это, пожалуй, может дурно отразиться на нем. Но он мне все-таки нравится. А главное, как это легко он усвой, все, что называется цивилизацией. Его напрасно сравнивают с Чеховым. Чехов удивителен и больше всего напоминает Мопассана. Я недавно вновь прочитал почти всего Чехова, и все у него чудесно, но не глубоко, нет, не глубоко. С внешней стороны это перлы и даже сравнивать нельзя с прежними писателями: с Тургеневым, Достоевским или с мной. Но у Достоевского, при всей его безобразной форме попадаются часто поразительные страницы, и я понимаю Тэна, который зачитывался Достоевским. Читаешь и захватываешься тем, что чувствуешь, что автор хочет тебе сказать самое лучшее, что есть в нем, и пишет он тоже потому, чтобы высказать то, что назрело в его душе. У теперешних же писателей этого желания сказать что-то мне и нет. Особенно это ярко у Чехова. И манера какая-то особенная, как у импрессионистов. Видишь, человек без всякого усилия набрасывает какие-то яркие краски, которые попадаются ему, и никакого соотношения, по-видимому, нет между всеми этими яркими пятнами, но в общем впечатление удивительное… Я недавно написал… предисловие к книге «Хозяин» немецкого писателя Поленца, который мало известен, но то, что он пишет, превосходно, со всех сторон превосходно. И вот все это длинное вступление сделал для того, чтобы сказать, что в предисловии к книге Поленца я говорю, что особенность всякого писателя заключается в том, что он, как в фокусе стекла, собирает все для него яркое. И если бы надо было определить этот фокус у Поленца словами, то я назвал бы поэзией крестьянской жизни. Будучи необыкновенно правдивым и искренним, он умеет отыскать в трудовой крестьянской жизни светлую, поэтическую сторону и увлечь ею читателя. Словом, ему есть что сказать.

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск