П. А. СЕРГЕЕНКО ТОЛСТОЙ И ДЕТИ (Часть 2)

И что за интересная была эта прогулка детей в сопровождении автора «Детства»! По дороге ему удалось завязать ряд летучих бесед с мальчиками. Они уже совсем освоились с ним и относились к нему, как к милому дедушке, и то обгоняли его, то шли рядом, то устремлялись по его сигналу вперебежку, то вступали с ним в интимную беседу, наводя его на новые мысли, относившиеся к. его тогдашней работе — «Книге для детей». Шагая с такой быстротой, что любители-фотографы никак не успевали забегать вперед, Лев Николаевич весело вел веселую компанию извилистыми тропинками через кусты и полянки. Когда они стягивались вокруг него, он рассказывал им разные истории и, очевидно, чувствовал себя среди этой компании, как равный между равными.
Дети заинтересовались белой полотняной шляпой Льва Николаевича, напоминающей глубокую опрокинутую тарелку. И он демонстрирует им на припеке свою шляпу: снимает ее, складывает в комочек, прячет в карман и опять надевает. Беседа не умолкала. Дети тянулись ко Льву Николаевичу.
Вошли в залитую солнцем березовую рощу.
Художник, участвовавший в этом шествии, был поражен красотою зрелища и говорил о нем, как о чем-то сказочном. Быть может, когда-нибудь он и передаст на полотне эту картину.
— Кто скорее добежит до двух берез? — вызывает Лев Николаевич “любителей и хлопает в ладони.— Ну, раз, два, три!
Дети, наполняя рощу звонкими голосами, несутся к указанным березам.

А вот наконец и желанная Воронка, засверкавшая ослепительными зигзагами среди зеленых берегов. Дети устремляются к купальне и берут ее с боя. Распорядители сначала пытались было все устроить по порядку, по группам. Но скоро всем стало ясно, что это невозможно. Дети обливались потом, а Воронка так соблазнительно тянула к себе зеркальною влагой. И через минуту купальня превратилась как бы в бочку с живыми сельдями. Невозможно вообразить, что происходило в ней. Казалось, что там визжало, смеялось и барахталось какое-то многоголовое сказочное существо.
Лев Николаевич, как юноша, бегал то в купальню, то из купальни, заражаясь оживлением своих юных посетителей.
— Нет, вы пойдите туда, в купальню, посмотрите, что там делается,— интригующе говорил он, понукая нас заглянуть в купальню.
Но в купальне была только часть детей. Остальные мальчики, не надеясь на скорую очередь, раздевались на лужайке и бросались в воду прямо с берега. Их примеру Последовали и некоторые из учителей. Лев Николаевич переходил от одной группы к другой, восхищаясь детскими движениями и переговариваясь с купальщиками о глубине реки, о характере дна, о температуре воды и т. п.
— Как красивы крестьянские дети,— произносил он несколько раз, поглядывая на бросающихся в воду мальчиков.
Но интереснее всего было приветствие Льву Николаевичу, произнесенное одним из купающихся учителей. Он много лет мечтал увидеть когда-нибудь автора «Войны и мира». И вот ему выпало это счастье. Лев Николаевич стоял на берегу, точно на пьедестале, а учитель, держась колебательными движениями тела на глубине, говорил взволнованным голосом о своей осуществившейся мечте…
Вылезая из воды, дети обсушивались на солнце и” опять бросались в воду, опять плавали, брызгались и, дрожа от охватившего в воде озноба, опять выбегали на лужайку. И тут-то происходили удивительные жанровые сцены! Лев Николаевич стоял среди обнаженных детей, а те, ежась после купания, стуча зубами и сверкая на солнце мокрыми телами, наполняли знойный воздух взрывами дружного смеха. Лев Николаевич устраивал с ними разные гимнастические штуки: заставлял бороться в лежачем положении только при помощи ног, перепрыгивать друг через друга и, к довершению общего удовольствия, собственноручно переворачивал детей в воздухе. От времени до времени Лев Николаевич все-таки заглядывал в купальню, беспокоясь, как бы в такой каше не произошло чего-нибудь.
После купания произошли некоторые осложнения; спеша раздеться, мальчики растеряли свои цветные ленточки, которыми были перевязаны рукава. И Лев Николаевич с таким напряженным усердием разыскивал на берегу утерянные ленточки, а находя их, перевязывал рукава детям с таким радостным оживлением, точно вместе с ленточками завязывал навсегда с детьми узы дружбы.
Все наконец выкупались, освежились, построились в группы и, затянув под руководством главного распорядителя хоровую песню, стройными рядами направились к дому.
Лев Николаевич и несколько человек, поджидая экипаж, медленно поднимались в гору. Между освещенными стволами берез показались лошади. Но вместо линейки выслали почему-то пару верховых лошадей, причем одна из них была горячей крови и заранее обнаруживала протестующие наклонности. Но Лев Николаевич, уступив более смирную лошадь одному из гостей, сам подошел к горячей лошади и заговорил с нею. Но она затанцевала и попятилась. Он подошел к ней ближе и, вдруг, неожиданно для нас, быстрым, молодым движением вскочил в седло. Лошадь завертела крупом и рванулась в сторону, прямо на березу. Мы встревожились. Но Лев Николаевич решительным движением рванул лошадь туда-сюда, нажал ногами, повелительно сказал что-то… И горячая лошадь, к неизреченному нашему удовольствию, пошла мерным, послушным аллюром, как бы «гордясь могучим ездоком». Художник чуть не запрыгал от восторга.
Около четырех часов дня Ясная Поляна представляла необычайную картину. У дома и в тени деревьев, всюду виднелись пестрые группы, устраивавшие различные хороводы. Но в тени, под липами, происходило нечто вроде светопреставления с жаждущими чая. Бедные учительницы и учителя сбивались с ног, чтобы ублаготворить всю детвору, томившуюся жаждой. Один студент бегал на кухню и обратно, самоотверженно таская кипящие самовары. Но чтобы напоить тысячу жаждущих, сколько надо было самоваров!
В самый разгар общего оживления, песен и хороводов произошло событие, еще больше сблизившее хозяина Ясной Поляны с его юными гостями. Небо внезапно потемнело, загрохотал гром и как из душа хлынул дождь… Можно себе представить, какая произошла кутерьма, охватившая и гостей и хозяев! Лев Николаевич, не теряясь, начал быстро устраивать прибежище. С удивительной легкостью и энергией он начал сдвигать на террасе столы и стулья, очистив, таким образом, значительное пространство для желающих. При этом случился один эпизод, сильно напугавший видевших это.
Отодвигая в сторону длинный обеденный стол, Лев Николаевич в пылу рвения забыл о висевший над столом лампе и, подняв голову, изрядно ударился. Видевшие это невольно ахнули и бросились к нему. Но он, машинально поднеся руку к ушибленному месту, сейчас же опустил се и продолжал сдвигать мебель, как бы ничего не случилось.
Дети хлынули на террасу, но и здесь держали себя как нельзя лучше, не переходя ни на один шаг за устроенный Львом Николаевичем «барьер» из стульев.
Едва отшумел гром, как опять выглянуло солнце. И в воздухе и на детских лицах сделалось еще светлее. Начался настоящий праздник. Лев Николаевич с семьею и гостями сидел на террасе и, кажется, даже несколько завидовал беззаветной веселости юных гостей. Графиня Софья Андреевна и один любитель-фотограф снимали несколько раз молодую Русь со старой Россией.
Солнце начало склоняться к закату. Распорядители подали знак детям собираться. Дети построились в группы. Лев Николаевич подошел к барьеру террасы. Наступила грустная минута.
Распорядители поблагодарили хозяев за радушие и подали знак детям. Дети с флагами, как с хоругвями, начали проходить мимо Льва Николаевича и, обнажая головы, приветствовать его, как кто мог. Он кланялся и благодарил за посещение, сохраняя наружное спокойствие. Но, видимо, для этого ему нужны были значительные усилия над собою.
Дети все больше и больше намагничивались энтузиазмом.
— Ура! До свидания, милый Лев Николаевич! Никогда вас не забудем! — кричали они, махая фуражками.
Некоторые же не выдерживали наплыва чувств и бросали вверх свои фуражки.
Пройдя старую березовую аллею и миновав сторожевые башни, дети все еще продолжали оглашать воздух приветственными криками по адресу хозяина Ясной Поляны. У некоторых очевидцев до сих пор была как перед глазами картина: залитая солнечным закатом изумрудная поляна… пестрые группы детей и мелькающие в воздухе фуражки и стелющийся в вечерней прохладе гул детских голосов.
Дети скрылись, а Лев Николаевич все стоял у барьера террасы в той же позе, заложив руку за пояс блузы, и смотрел в глубину темнеющей аллеи. Казалось, он был спокоен и только любовался прелестным вечером. Но кто знает, что происходило в это время в его душе?
Прошла значительная пауза.
Лев Николаевич обернулся и тихо заговорил о несметных возможностях, лежащих в русских крестьянских детях. В голосе его звучали ласково-нежные ноты. Один из гостей, прислушиваясь к доносившемуся издали гулу детских голосов, сказал:
— А вы помните, Лев Николаевич, условленную фразу, произнеся которую Фауст должен был отдать душу Мефистофелю?
Лев Николаевич поднял голову и задумался.
— Гм… Никак не могу вспомнить… Гость подсказал:
— «Остановись, мгновенье, ты — прекрасно».

— Да, да, теперь вспомнил,— сказал Лев Николаевич и, сделав паузу, тихо добавил, словно отвечая на скрытую мысль гостя:
— И сегодня, пожалуй, похоже на «прекрасное мгновенье».

Комментарии запрещены.

Используйте поиск