Неизданные пометы П.И.Чайковского на публицистическом произведении Л.Н.Толстого (часть 2)

Не исключена возможность, что работу Толстого „В чем моя вера?” Чайковский читал еще в рукописном или гектографированном виде вскоре по ее написании, в 1884 г., как это имело место с „Исповедью”. Но, несомненно, что позднее он читал эту книгу, по крайней мере, дважды. Так, брат композитора, Модест Ильич, отметил 10 февраля 1885 г. в своих неизданных дневниковых записях: „Дома застал Петрушу под впечатлением „В чем моя вера?”. А четыре года спустя сам Петр Ильич записывает в дневнике 13/25 январе 1889 г.: „Начал в чем моя вера? Толстого”; и 17/29 тоге же месяца — снова: „Читаю в чем моя вера? по утрам”.
Тематика подобных произведений не могла не привлекать Чайковского, тоже порвавшего с традиционными клерикальными верованиями в догматы. Тогдашнее отношение Чайковского к официальной церкви достаточно характеризуется, например, его ответными письмами к своему издателю, обратившемуся к композитору, в частности, с очередным предложением написать „Кантату на открытие храм; Христа-спасителя”. Чайковский отвечал: „Ты, кажется, думаешь, что сочинять торжественные пьесы есть какое-то блаженство, которым я поспешу воспользоваться и тотчас же примусь изливать свое вдохновение… Да без отвращение и нельзя приниматься за музыку, которая предназначена к прославлению того, что в сущности ни мало не восхищает меня… в храме, который мне вовсе не нравится, нет ничего такого, что бы могло поддать мое вдохновение..
Наряду с этим, Чайковский, подобно Толстому, не МОГ отделаться от поисков „смысла жизни”. Именно в 80-е годы ОН, по собственным признаниям, особенно много думал „о боге, о жизни и смерти”, перед ним нередко вставали„вечные, мучительные” вопросы: „зачем, как, отчего?”
Все это, разумеется, в той или иной мере находило отражение в творчестве композитора. Так, на нотных эскизах первой части Пятой Симфонии Чайковский набросал следующие ремарки, проливающие в какой-то мере свет на изначальный замысел этой части:
,,Интродукция.— Полнейшее преклонение перед судьбой, или что-то же, перед неисповедимым предначертанием Провидения.
Аллегро I).. (неразборчиво — М. Б.), сомнения, жалобы, упреки к XXX.
II) Не броситься ли в объятия веры???” Эти же „вечные, мучительные вопросы” явно слышатся и в неосуществленной симфонии mi-минор; над двухтактным наброском мелодии в указанной тональности Чайковский написал: „Мотив зачем? Зачем? Для чего?”, а под мелодией — „Начало и основная мысль всей симфонии”. Подобные же мысли заключены и в некоторых других эскизах композитора. Так, перед 13-тактным наброском мелодии в sol-мажоре к этой же симфонии имеется запись: „Мотив для финала, после зачем? Сначала нет ответа, а потом вдруг торжество “.
Недаром сам Чайковский специально подчеркивал, что его „тревожный дух” испытал те же „муки сомнения и трагического недоумения, через которые прошел Толстой и которые он так удивительно хорошо высказал в Исповеди”, И естественно поэтому, что композитор, ища ответов на волновавшие его вопросы в различных философских системах, обратился и к соответствующим публицистическим писаниям Толстого, в том числе к книге „В чем моя вера?”
Однако Чайковский, в ранний период формирования своего мировоззрения испытавший влияние прогрессивных демократических идей, при всей своей противоречивости далеко не во всем солидаризировался с проблематикой книги „В чем моя вера?”. Наоборот, он подошел к ее содержанию достаточно дифференцированно.
В свете всего этого и становится понятен смысл собственноручных помет композитора на тексте книги. Чайковского поражали противоречия Толстого, отразившиеся и на данном его произведении. „Изумляюсь мудрости, соединенной с детской наивностью»,–приписал он к приведенной выше дневниковой записи о перечитывании «В чем моя вера?» в начале 1889 года.
В результате Чайковский одобрительно выделил целые абзацы из той части книги, где обнаружилась резкая критика Толстым проповеди реакционных клерикалов, и, наоборот, остался равнодушен, а в некоторых случаях и прямо осудил те места текста, где пропагандировалось „толстовство” в прямом смысле слова — ханжеское учение о нравственности.
В соответствии с этим все следы чтения Чайковским этой книги логически распределяются по трем основным категориям.
Прежде всего, композитор, покуда что без особого эмоционального оттенка, подчеркнул в первой же главе книги следующие места: на 9-й стр.— последнюю строку-ссылку на три главы (V, VI и VII) Евангелия от Матфея, входящие в нагорную проповедь; на 10 стр. во фрагменте фразы „непременным условием спасения”—слова, набранные курсивом (стоящие во французском тексте рядом); и на 12-й — снова ссылку, но уже только на 38 и 39 стихи из того же Евангелия. Эти места в книге Толстого привлекли внимание Чайковского потому, что, по словам писателя, искавшего в указанных главах нагорной проповеди разъяснения своих недоумений, они должны были содержать „ясные, определенные христианские правила”.
Однако Толстой долго не находил в них для себя ответа. Стихи Евангелия, привлекавшие его своей гуманностью, в то же время казались ему неясными и вызывали противоречивые чувства, ибо требования, поставленные в них,— „отречение от всего, уничтожавшее самую жизнь”—он справедливо считал невыполнимыми, а потому и не являющимися „непременным условием спасения” (именно эта последняя мысль и отмечена Чайковским). И только после многих лет исканий Толстой пришел к ложному выводу с том, что ключом к разрешению основной для него проблемы являются слова из 39 стиха Евангелия от Матфея: „Не противьтесь злу”.
Пометы Чайковского в указанных местах свидетельствуют лишь об его интересе к проблематике, поставленной в книге, и к тому пути, которым пришел Толстой к порочное идее непротивления.
Вторая группа помет сопровождает те критические положения книги, которые вызывают в нем все возрастающее сочувствие. Так, на стр. 21-й он отчеркнул слева абзац, в котором Толстой, подытоживая свои мысли о стремлении официальной церкви подменить внешней обрядовой стороной
сущность евангельского учения, образно сравнивает ее
с пущенной в ход паровой машиной, на которую не надет передаточный ремень. Впрочем, нельзя не отметить, что наряду с этим здесь же писатель лаконично сформулировал также и основную идею своего произведения. Однако эта сторона данного фрагмента не могла вызвать полного согласия композитора. По складу своей натуры и воспитанию Чайковский, правда, питал из ряда вон выходящее отвращение ко всякого рода насильственным действиям; и он „преклонялся” перед .силою духа тех исключительных людей, которые подобно… Л. Н. Толстому не различают злых и добрых”, но его соответственное отношение к некоторым историческим событиям явно свидетельствует о вопиющей непоследовательности композитора в вопросах „непротивленчества” и о нередком его расхождении с подобными исконными задатками своей натуры.
Особенное же внимание композитора привлекают страницы главы VIII, где Толстой с особой силой разоблачает сущность „догматической христианской веры”. Явно солидаризируясь с автором, Чайковский почти сплошь отчеркивает слева страницы со 117-й (начиная с последнего абзаца) по 120-ю включительно. А на странице 121-й, три первых абзаца которой отчеркнуты им справа, он, кроме того, подчеркивает и дважды отмечает двойными восклицательными знаками те строки и отдельные слова, в которых Толстой упрекает „псевдо-христианскую веру” в бесплодности, в отсутствии действенности. Согласно ее догматам,— пишет Толстой, — „все люди, все мы безвозвратно пали и все наши усилия жить разумно бесполезны”, по этому учению „спасение мое не в том, что я разумом могу осветить жизнь и, узнав хорошее и дурное, делать то,

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск