Неизданные пометы П.И.Чайковского на публицистическом произведении Л.Н.Толстого (часть 1)

первые публикуемые пометы Чайковского на полях июльского номера журнала „Вестник Европы” за 1892 г., хранящегося в Доме-музее П. И. Чайковского в Клину. Сочувственное внимание композитора привлекают некоторые рассуждения общеэстетического характера (принадлежащие Андреевичу — автору статьи о романе Э. Золя „Жерминаль”), в которых отмечаются черты, свойственные подлинному художнику-писателю, в частности. Толстому. Образно ревнивая жизнь, действительность с лесной дорогой, автор, продолжая это сравнение, пишет: „Нужно подняться на высоту, чтобы схватить общий характер местности, увидеть ее неровности, долины и возвышенности, увидеть размеры, характер, границы леса. Художник-писатель, — заключает Андреевич,— и есть такой человек, стоящий на высоте; го глазам доступно то, что ускользает от наших глаз. Он рассказывает нам то, что видит…” Отчеркнув на полях страницы 132-й эти строки и, кроме того, сплошь подчерков их, Чайковский замечает: „Очень меткое уподобление”. И далее, на той же странице сплошным подчеркиванием и репликой на полях: „Браво!” полностью присоединяется к следующему суждению автора о „Войне и мире” и о Толстом, как великом реалисте, обладающем гениальным дарованием художественно правдиво воспроизводить типические явления действительности „во всей их полноте”, отметая ее случайные, несущественные черты:
„В „Войне и мире” мы прямо видим, как происходили на самом деле все эти факты; отбрасывая случайные и неясные элементы, художник воспроизводит нам явления жизни во всей их полноте, и, конечно, картины Толстого имеют более абсолютного достоинства, более истины, чем все официальные акты, документы и мемуары современников. Ибо он пророк, vates, и мертвые люди встают перед ним и повторяют вновь деяния, совершенные ими при жизни”.
Столь яркий эмоциональный отклик на это суждение о Толстом возник у Чайковского именно потому, что оно полностью совпадало с теми представлениями о некоторых особенностях художественного творчества писателя, которые сложились у композитора задолго до чтения указанной статьи. Так, в дневниковой записи от 20 сентября 1886 г. читаем: „Сютаев в сущности в глазах Толстого был не индивидуум, а сам народ и воплощение одной из сторон народной мудрости”. Не вдаваясь здесь в рассмотрение этого высказывания по существу, нельзя не отметить глубины понимания Чайковским одной из важнейших особенностей творческого метода великого писателя — стремления к обобщению в художественном образе типических черт народа. В другом, еще более показательном высказывании композитора проявилось его преклонение перед высотой художественной правды, художественных обобщений в творчестве Толстого. „В художнике,—писал Чайковский в 1887 г., в связи со своей критикой „Власти тьмы”, в которой ему представлялся крен в сторону натурализма,— безусловная правда не в банальном, протокольном смысле, а в высшем, открывающем нам какие-то неведомые горизонты, какие-то недосягаемые сферы, куда только музыка способна проникать, а между писателями никто так далеко не заходил как Толстой прежнего времени”.
Оставляя в стороне фразеологические особенности этого высказывания, а также затронутый в нем вопрос о возможностях музыки по сравнению с другими родами искусства, отметим последнюю оговорку Чайковского: „Толстой прежнего времени”. Она свидетельствует о том, что Чайковский видел эволюцию в творчестве Толстого, связанную с появлением в 80-х годах ряда произведений „нравоучительного” характера. Чайковский неоднократно отмечал в своих высказываниях эту эволюцию писателя. Так, в 1886 г., в одном из писем к Н. Конради, Чайковский указывал: „Чем более он (Толстой — М. Б.) мне не нравится как мыслитель и проповедник, тем все более и более я преклоняюсь перед его могучим гением как писателя”. Из этих слов не следует, однако, делать вывода о том, что композитор проводил резкую грань между Толстым-художником и Толстым-мыслителем. Это видно хотя бы из того, что большинство критических высказываний по адресу Толстого относится именно ко второй половине 80-х годов, то есть после появления произведений, в которых писатель выступал как моралист и проповедник своего реакционного учения. И композитор отмечал и положительное, и отрицательное, с его точки зрения, как в произведениях подобного рода, так и в подлинно художественных творениях, достойных гения Толстого.
При всей противоречивости мировоззрения самого Чайковского и при всем его сочувствии к некоторым идеям Толстого, к его учению в целом он относился резко отрицательно. Он „злился” и „почти ненавидел” Толстого-„жреца» и „проповедника” за то, что „гениальнейший из писателей „ударился в учительство, в манию проповедничества”.
Некоторые черты общности и различия во взглядах обоих художников с достаточной рельефностью обнаруживаются: В пометах Чайковского на тексте книги Толстого „В чем моя вера?”, несмотря на отсутствие в них словесных и буквенных обозначений. Собственноручные пометы на указанном произведении, изданном в Париже на французском языке, публикуются впервые (этот экземпляр хранится Доме-музее П. И. Чайковского в Клину).

Pages: 1 2

Комментарии запрещены.

Используйте поиск