Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 22 апреля-19 мая 1908 года)

22 апреля.
Я привез Льву Николаевичу все книги о смертной казни, какие я мог достать в Москве в магазине и у знакомых. Когда Лев Николаевич вернулся с прогулки, я рассказал ему то, что удалось узнать о смертных казнях в Москве.
Место, где казнят, находится в Хамовнических казармах. Это что-то вроде старого каретного сарая.
Дверь этого помещения выходит в Несвижский переулок. Она выделяется в старом пожелтевшем каменном здании своей недавней светло-серой окраской. У двери пет снаружи никаких скобок или ручек, видны только большие петли. Заметны следы какой-то сделанной мелом п потом стертой надписи; ниже — другая надпись, также спертая, от которой уцелели только три буквы:
ве а (вешалка).
Эту надпись сделал, вероятно, кто-нибудь из обывателей, знающих о назначении этого помещения.
Лев Николаевич слушал меня молча, смотря на меня с выражением ужаса на лице и барабаня пальцами по столу.
23 апреля.
А. А. Гольденвейзер читала вечером последнюю статью Льва Николаевича «Всему бывает конец», или «Закон насилия и закон любви», как она теперь называется. На вопрос Льна Николаевича, какие она находит в ней недостатки, она ответила, что недостатков не находит никаких, только жалеет о выкинутых главах. Лев Николаевич сказал:
— От сокращения изложение всегда выигрывает. Я думаю, это и во всех искусствах также. Если читатель услышит болтовню, то он не относится со вниманием. Нужно сразу схватить читателя и не выпускать его,— не выпускать из того подъема, в который он поднялся.
25 апреля.
Вечером М. С. Сухотин рассказывал Льву Николаевичу содержание новых пьес Л. Андреева «Царь-голод» и «Жизнь человека». Льву Николаевичу не понравилась ни та, ни другая. Про «Жизнь человека» он сказал:
— Этот наивный, напускной пессимизм, что не так идет жизнь, как мне хочется… Я много получаю писем таких, преимущественно от дам. Ни новой мысли, ни художественных образов.
2 мая.
Лев Николаевич ездил гулять по Тульскому шоссе.
— Проезжал мимо мужиков,— рассказывал он за обедом,— которые разбивают камень. Какая трудная работа! Минимум двенадцать часов. Встают в четыре часа, работают до одиннадцати, потом с одиннадцати до двух отдых, потом от двух и до темноты. Ужасно трудная работа. Они рассказывают, первое время спать не могут, руки, ноги так болят, что нельзя заснуть. Вот гильзы делать есть машина, а такой машины нет. Кажется, чего бы проще. Мне кажется, я бы сам мог придумать молоток, который бы ходил сверху вниз и разбивал.
6 мая.
За вечерним чаем был разговор о молодых писателях, в том числе о Л. Андрееве.
— Я не могу читать Андреева,— сказал Лев Николаевич.— Прочту одну страницу, и мне скучно. Я вижу, что все фальшиво. Это все равно как в музыке: если играющий через каждые три ноты берет одну ноту фальшиво, я не могу слушать, я уйду или заткну себе уши.
Е. Ф. Юнге вспомнила, как ее учитель живописи говорил своим ученикам: «Вот вы нарисовали здесь травку; может быть, это так было и в натуре, с которой вы срисовали, может быть, у вас рука так провела этот штрих, но вы должны разобрать, нужна ли эта травка, и каждый камешек разобрать, нужен ли он».
Лев Николаевич вполне согласился с этим. Молодой Юнге возразил:
— Но таким мелочным анализом не уничтожается ли вдохновение?
— Нисколько! — с жаром возразил Лев Николаевич.— Вдохновение состоит в том, что вдруг открывается то, что можно сделать. Вдохновение указывает идеал, к которому должно приблизиться. Если нет этого вдохновения, то лучше не начинать.
7 мая.
За обедом Лев Николаевич сказал молодому Юнге:
— Я все возвращаюсь к тому, о чем мы вчера с вами говорили. Чем ярче вдохновение, тем больше должно быть кропотливой работы для его выражения. Мы читаем у Пушкина стихи такие гладкие, такие простые, и нам кажется, что у него так и вылилось это в такую форму. А нам не видно, сколько он употребил труда для того, чтобы вышло так просто и гладко.
Эти слова Льва Николаевича дали Е. Ф. Юнге повод вспомнить то, что сказал один художник, когда его карги ну хвалили за ее простоту, то есть общепонятность. «Будет просто, когда переделаешь раз со сто»,— сказал он.
9 мая.
Вчера вечером в разговоре с Е. Ф. Юнге о музыке Лев Николаевич, не соглашаясь с ее мнением, сказал:
— У меня есть свои определенные взгляды на искусство. Искусство развивалось, все усовершенствуясь по форме и ослабевая по содержанию, и дошло до того, что обратилось в пустышку.
11 мая.
В полученном сегодня номере «Руси», наверху первой границы, в перечне событий минувшего дня, напечатано:

20 КАЗНЕЙ В ХЕРСОНЕ

—   Вот оно,— сказал мне Лев Николаевич, прочитав вслух это известие. —Да, хорошо устроили жизнь… Я убежден, что нет в России такого жестокого человека, который бы убил двадцать человек. А здесь это делается незаметно: один подписывает, другой читает, этот несчастный палач вешает…

Вот полный текст этого сообщения:

«Сегодня, 9 мая, в Херсоне на Стрельбицком поле казнены через повешение 20 крестьян за разбойное нападение на усадьбу землевладельца в Елисаветградском уезде».

Лев Николаевич еще вчера читал такое же сообщение в «Русских ведомостях».

12  мая.

Вчера Лев Николаевич все утро был в подавленном состоянии, удрученный прочитанным в газетах известием о двадцати казнях в Херсоне… Когда мы перед завтраком прогуливались с ним по парку около дома, Лев Николаевич сказал мне:

—   Да!.. Вот я теперь пишу статью, и кажется это таким слабым лепетом в сравнении с тем, что делается.

И заплакал…

А после, вернувшись к себе, сказал в фонограф:

—   Нет, это невозможно! Нельзя так жить!.. Нельзя так жить!.. Нельзя и нельзя. Каждый день столько смертных приговоров, столько казней; нынче пять, завтра семь, нынче двадцать мужиков повешено, двадцать смертей… А в Думе продолжаются разговоры о Финляндии, о приезде королей, и всем кажется, что это так и должно быть…

13 мая.

Вчера приезжал часто выступающий по политическим делам присяжный поверенный Н. К. Муравьев. Он много рассказывал Льву Николаевичу о казнях. После завтрака мы втроем: Лев Николаевич, Н. К. Муравьев и я пошли пешком на Козловку. Муравьев продолжал рассказывать о казнях. После одного его рассказа Лев Николаевич сказал ему:

—   Признаюсь, мне раньше были противны эти легкомысленные революционеры, устраивающие убийства, но теперь я вижу, что они святые в сравнении с теми…

Вечером Муравьев продолжал рассказывать о казнях. Взволнованный всем тем, что ему пришлось услышать, Лев Николаевич сказал ему:

—   Я думаю, если мне бог приведет написать это, какие бы мерзости я ни написал на них, все будет правда, потому что ужаснее этого ничего нельзя себе представить.

19 мая.

Сегодня в разговоре со Львом Николаевичем я похвалил стихотворение Александра Добролюбова «По пути из Нижнего в Балахну», напечатанное в его сборнике «Из книги невидимой» (М. 1905). Вот первые строки этого стихотворения:

Горы, холмы земли — братцы, сестры мои,

Даже камни дорог — Други верны мои,

Неба своды, лучи — как отцы мои…

Льву Николаевичу это стихотворение не понравилось.

—   «Своды»,— сказал он,— какие же это своды? Свод один. «Горы, холмы» — горы и холмы — одно и то же.

«Горы, холмы земли» — конечно, земли, на воде холмов не бывает. «Братцы, сестры» — уж тогда сказать: братцы, сестрицы…  Набор слов.

Читайте далее: Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 22 мая-13 июля 1908 года)

Один комментарий на “Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 22 апреля-19 мая 1908 года)”

Используйте поиск