Л. О. ПАСТЕРНАК КАК СОЗДАВАЛОСЬ «ВОСКРЕСЕНИЕ»

а украсть жизнь у соблаз­ненной жертвы не только не зазорно, но, наоборот, создает такому герою еще какой-то ореол — особливо у дам, что еще бессмысленнее, казалось бы. Нечто в этом роде, видимо волнуясь и горячась, говорил я, в то время как Толстой, становясь все серьезнее и мрачнее, продолжал со мною шагать по зале, глядел на меня, не спуская глаз, тем особым, испытующим взглядом из-под нависших сдвинутых бровей, который как бы просверливает вас и видит насквозь… Мне даже стало жутко…

Так, днем за чтением рукописи, вечерами в беседах с Толстым, прошло несколько незабываемых дней. Увле­чение мое прочитанным было так велико, я так живо пред­ставлял себе предстоявшую мне художественную работу, которая буквально меня заливала и за которую я хотел скорей взяться дома, что, не дочитав повести до конца (оста­валось лишь то, что Толстой дописывал), не думая о пред­стоящих трудностях и об огромной ответственности, сломя голову решил — берусь! что будет, то будет — и помчался домой делать первые эскизы, с намерением вскоре вернуться. Времени впереди было достаточно, чтобы успеть создать нечто большое и значительное…

Сделав первые эскизы, я помчался снова в Ясную до-читывать роман и заодно показать Толстому мои рисунки. Тут, к моей понятной и великой радости, оказалось, что мои Нехлюдов и Катюша почти портретно передавали не­известных мне людей, с которых писал и Толстой. Это при­дало мне еще больше бодрости. Толстой был в этот приезд особенно весел и жизнерадостен и много шутил. Однажды мы оба сидели внизу, вошла Татьяна Львовна узнать у меня, что для меня приготовить к обеду (Софья Андреевна была в отъезде, и Татьяна Львовна заменяла ее по хозяйству). У Толстых готовили на два стола, — одни ели мясо, дру­гим, как самому Льву Николаевичу, готовили вегетариан­ское. Лев Николаевич с обычным юмором стал советовать, что мне готовить, и под конец, смеясь, сказал:

— Вот что, Таня, ты вели Леониду Осиповичу (он в это время глядел вдаль — через окно, в парк) зажарить фазана

И, призадумавшись, протяжно произнес:

Да! Когда-то и я был молодым… и Кавказ был моло­дой… и фазаны были молодые…

И, улыбаясь, обернулся, встал и ушел.

Когда я взялся дочитывать «Воскресение», я ужаснулся. Повесть неимоверно разрослась; хотя и с этим я мог бы к сроку справиться, но Толстой не унимался: раз начав допи­сывать, он не мог уже остановиться; чем дальше он писал, тем больше увлекался, часто переделывал написанное, менял, вычеркивал, и окончание отодвигалось все дальше и дальше. Тем временем началось уже печатание начала. Техника доставления материала у меня лично была следую­щая: я готовил большие рисунки и первым делом показывал их Толстому. Немедленно же снимались с них копии, ори­гиналы посылались для репродукции в Петербург в «Ниву»; копии быстро отсылались для репродукции в Париж, Лон­дон, Нью-Йорк и другие города, где печаталось «Воскре­сение». Толстой как-то особенно был со мною добр и ценил малейший мой набросок. Иногда мне удавалось вызывать в нем искренний, детский смех. Так, помню, он от души хохо­тал над рисунком «Закуска у Корчагиных», где генерал уплетает устрицы, или над изображением трех судей, осо­бенно над бородатым, сидящим справа.

—        Да вы злее меня!..— смеясь, заметил он. Большинство же рисунков вызывало в нем очень серь­езное и глубокое    настроение.

Был и такой случай. Однажды я принес законченную иллюстрацию «После экзекуции». Толстой внимательно рассматривал ее, не переставая произносить знакомую мне оценку моих рисунков: «Прекрасно, прекрасно!..», выговаривая это слово как-то особенно мягко-кругло. Вдруг голос его дрогнул… показалась слеза, другая… «Прекрасно…» — продолжал он уже взволнованным, еле слышным старческим голосом, не выпуская из рук рисунка… Потом, как бы спохватившись и ударив себя по лбу, вскрик­нул:

—        Да что я наделал!.. Я ведь телеграфировал Марксу (издателю «Нивы»), чтобы всю эту главу вычеркнуть!

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск