Л. О. ПАСТЕРНАК КАК СОЗДАВАЛОСЬ «ВОСКРЕСЕНИЕ»

—        Ну, вот и прекрасно, что приехали, благодарствуйте! И опять, как каждый раз при виде дорогого, ласково

и радостно встречающего очаровательного Льва Нико­лаевича, в душе какое-то радостное волнение; и снова знакомое ощущение пожатия большой и мягкой, теплой руки.

—        Ну, идемте наверх — вот, сначала позавтракайте… В этот раз меня поразили особенная бодрость, какой-то

подъем у Толстого. Так бывало с ним каждый раз, когда он давал волю скопившемуся заряду художественного творчества, которое он считал в последний период своей жизни грешным. Таким жизнерадостным, бодрым и веселым я видел его не раз… но в этот раз перемена в нем поразила меня особенно сильно.

В доме все еще спали; за завтраком, наливая мне чай, передавая подробности будущей нашей работы, Толстой был как-то нервен, пожалуй даже нетерпелив. Это выра­зилось уже и в том, как он поджидал меня на крыльце, и в том, как он хлопотал вокруг самовара и почти торопил с завтраком:

—        Ну вот, позавтракайте и начните читать. Особенно поразило меня (чего мне от Толстого никогда

не приходилось слышать) то, что, коснувшись своей новой, видимо увлекшей его повести (обыкновенно он очень неодоб­рительно отзывался о своих художественных произве­дениях), он вдруг стал очень серьезен и под конец сказал:

—        Это — лучшее, по-моему, из всего, что я когда-либо написал. Я думаю, что вам понравится…

Помню я, как в первый же день, когда я едва успел прочитать несколько глав, Толстой, не скрывая естественного Любопытства, тихо вошел ко мне и с добродушным вы­ражением   лица  спросил:

—        Не помешаю? Ну, как находите?

И по тому волнению и восторгу, который невольно сказался в моих словах и в моем лице, Толстому не трудно было удостовериться, что я искренно захвачен началом. Это появление у меня в комнате «автора» было трогательно и характерно для Толстого.

Дни проходили у меня за чтением рукописи и за моими заметками, а к обеду и вечернему чаю все домашние сходи­лись в верхнем белом зале. Лев Николаевич имел обыкно­вение, гуляя со мной после чая по диагонали зала, рас­спрашивать меня о моих впечатлениях. Во время этих ясно­полянских прогулок шли у нас чрезвычайно интересные беседы и обмен мыслями и наблюдениями как из реальной жизни, так и из всего мною прочитанного. Мне удавалось нередко заинтересовать его моими личными наблюдениями и обрисовкой подмеченных мною особенностей во внешности и характере его персонажей, на что, в свою очередь, Толстой, с его удивительным юмором и живостью, рассказывал часто забавные вещи. Так, например, коснувшись намеченного мною изображения лихача Нехлюдова, мы разговорились о лихачах вообще — об этом чисто московском, своеобраз­ном типе с их курьезной, характерной внешностью, грубой манерой обращения и т. д.

Толстой тут же рассказал следующий случай:

—        Однажды ночью жена почувствовала себя плохо (это было, кажется, перед ее родами), и я, накинув впо­пыхах полушубок и какую-то шапку, побежал за доктором. По дороге ни одного извозчика; лишь на Пречистенке на­ткнулся на лихача. Я к нему: «Ну-ка, братец, нельзя ли свез­ти меня поскорее туда-то». Не заметив во мне «барина», не трогаясь с места, он медленно повернул только в мою сто­рону голову (тут Лев Николаевич изобразил этот поворот), презрительно взглянул на меня через плечо и протяжно и строго процедил: «По силе дерево руби!..»

Но бывало также, что темы в эти прогулки касались, как я потом только понял, очень больных вопросов, часто, быть может, биографического характера. Помню, как, об­мениваясь мыслями по поводу прочитанной утром одной из сложнейших сцен «Воскресения» — как Нехлюдов кра­дется к Катюше в ту памятную ночь, я стал наивно разви­вать свой взгляд на непростительные укоренившиеся взгля­ды в высшем обществе, по которым украсть платок сочтется за позорнейшее преступление,

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск