АЛЕКСАНДР СЕРЕБРОВ (А. Н. ТИХОНОВ) ЯСНАЯ ПОЛЯНА (Часть 2)

…Не помню, не то я читал, не то слышал такую притчу: люди осаждают крепость, стены толстые, вековые, разрушить их трудно… Осада длится долго… жертв миллионы. Осаждающие пришли уже в неистовство… Бросаются на стены с голыми руками, разбивают о стены головы… А в стороне сидит человек и о чем-то думает. «Ты почему не лезешь на стену? Трус! Дезертир!» — кричат ему люди. Л это был тот самый человек, который выдумал динамит!
— Все-таки динамит. А христианство проповедует любовь к врагам! — снова вмешался длинноволосый студент.
Толстой на мгновенье остановился, как лошадь перед барьером на скачках.
— Любовь — это в будущем!
Он перемахнул через препятствие и понесся дальше:
— Современное общество построено на насилии: сильный насилует слабого, богатый бедного. Все это против бога и совести. И первое, что надо сделать,— не участвовать в этом насилии, не быть участником грабежа.
Он уже не показывал своих мыслей на ладони, он стискивал их в кулак и швырял в нас афоризмами, как булыжниками.
— Мир создан нашим сознанием и им же будет разрушен! Взрывают не бомбы, а идеи!.. И самая разрушительная из них — христианская идея непротивления злу насилием! Только глупцы могут говорить, что это идея слабости. Откуда же такое количество мучеников и подвижников?.. Слабость не может родить силу! И почему властители всех времен боялись этой идеи больше всяких революций и преследовали ее сторонников как опаснейших врагов?.. Революционеры обрубают у дерева ветви, христианство рубит дерево под корень!.. А вы бегали когда-нибудь на гигантских шагах? — спросил он неожиданно.— Помните, как это делается? Надо бежать не вокруг столба, а прочь от него, в сторону. Так же и с современным государством, и с обществом; надо бежать от них прочь, и чем с большей силой вы побежите прочь, тем выше подыметесь!
Он откинулся на спинку кресла, как бы желая этим показать, что все главное им уже сказано.
Мы начали задавать ему вопросы, и разговор пошел вразбивку.
Лев Николаевич подобрел и посматривал на нас с насмешливым добродушием, как великан на лилипутов. Мы все еще целиком были в его власти.
— …Случай с сестрой, которую на ваших глазах насилует разбойник, вы прочитали у Владимира Соловьева…4 Холодный человек с жирными волосами… Мне всегда приводят этот случай, когда говорят со мною о непротивлении злу насилием. А я вот прожил на свете семьдесят пять лет и ни разу о таком случае даже и не слыхал, между тем как обычное насилие встречаю на каждом шагу. Так не проще ли признать такой случай исключением, хотя бы потому, чтобы ради него не оправдывать все остальное насилие?..
— …Бог есть все то, частью чего я себя чувствую… Впрочем, об этом вы прочитайте лучше в моих сочинениях…
— … А может быть, я и пишу роман? Откуда вы знаете?— Он хитро усмехнулся.— Грех-то ведь, как говорится, сладок!.. Литература — большая сила, но пока еще в плохих руках… Она заменяет мужчинам деторождение… Вероятно, поэтому женщины так мало и так плохо пишут.
— …Максима Горького — люблю. Пишет он ненатурально, а чувствует и видит хорошо… С виду он такой простой, хорошо рассказывает, а на самом деле — соглядатай. И не любит он нас, наверно? Настоящий пролетарий!.. Рассказывал он как-то мне, как он на Волге, когда грузчиком был, фертепьяно на спине таскал… Так вот, кажется мне, что так называемую «культуру» он тоже у себя на спине таскает. Тяжело, а тащит. А зачем? Без этой культуры-то он лучше!.. Книжек много начитался — и не тех, что нужно!.. Нет, вы лучше Чехова читайте! Какой он скромный, милый человек и как тонко пишет! У него, как у Пушкина, каждый найдет что-нибудь себе по душе… Жаль только, что атеист!.. Хотя я с ним часто о боге разговариваю. О боге-то по-настоящему можно говорить ведь только с атеистами!
— А вы боитесь смерти? — спросил я.
На этот раз Лев Николаевич сам немного опешил. Он потемнел, брови нависли над глазами.
— А вам зачем это понадобилось знать? — спросил он резко.
Но постепенно его лицо просветлело.
— Хорошо, я вам отвечу… Человеческая жизнь — это сознание. Пока у меня будет сознание, я не умру, а когда у меня сознания не будет, мне будет тогда все равно.
Этот туманный ответ показался мне откровением, но позже я узнал, что Толстой заимствовал его у Эпикура.
Мой вопрос вывел его из равновесия, он долго хмурился, ворочался в кресле, потирал живот и, наконец, как бы продолжая все ту же мысль о смерти, произнес загадочно:

Pages: 1 2 3

Комментарии запрещены.

Используйте поиск