Зал дома в Хамовниках

Читал Толстой и произведения писателей из народа, которые он особенно ценил за правдивость. «Для народа хорошо выходит у тех писателей, кто сам знает народ и живет с ним»,— сказал он как-то С. Т. Семенову. Этому талантливому крестьянину Толстой помог стать настоящим писателем. Он рекомендовал его «Крестьянские рассказы» для издательства «Посредник» и сам написал к ним предисловие.

Однажды Лев Николаевич предложил собравшимся прочитать рассказ Семенова «Аверьян», начал читать сам, «но,— как вспоминает А. П. Сергеенко,— через несколько минут, дойдя до подробностей, очень ему близких, с трудом сдерживая слезы, передал рассказ Миролюбову, который и закончил чтение».

Лев Николаевич любил читать и юмористические рассказы, живо и непосредственно реагируя на каждую смешную ситуацию. В дневнике Софьи Андреевны есть такая запись: «Опять Лев Николаевич читал нам Джером Джерома вслух и так хохотал сам, как я давно не видала его смеющимся».
Обычно Толстой читал вслух те произведения, которые считал интересными, важными, художественно совершенными; ему хотелось, чтобы как можно больше людей их узнало и полюбило. Но иногда он читал вслух и те вещи, к которым относился резко отрицательно,— для того, чтобы показать, как далеки они от жизни, как мало полезны. Читал он, например, гостям выдержки из новой тогда драмы Метерлинка «Аглавена и Селизетта» и делал очень резкие критические замечания.

При чтении Толстой не прибегал ни к каким театральным приемам, и все же его чтение производило очень сильное впечатление. «Лев Николаевич удивительно читает вслух,— записал А. Б. Гольденвейзер,— очень просто и в то же время замечательно выразительно».

Он читал «с какой-то особенной, ему одному свойственной, в душу идущей интонацией, так естественно оттеняя,— с восхищением записала свое впечатление сестра его невестки А. К. Черткова.— Сколько теплоты и вместе скрытого юмора чувствовалось в его голосе. Настоящее художественное, то есть правдивое чтение».

Часто Толстой читал и отрывки из собственных сочинений, над которыми в то время работал. При этом он очень волновался, читал негромко и специально старался не производить впечатления манерой чтения. По словам врача и друга Льва Николаевича Д. П. Маковицкого, в этих случаях ему важно было совсем другое: «…самому увидеть недостатки своих писаний… действие их на слушателей и услышать их замечания». Переделывая свои произведения, Толстой никогда не забывал замечаний первых слушателей.
Часто в зале устраивались музыкальные вечера, одни из них возникали импровизированно, на другие музыканты приглашались специально.

Толстой занимался музыкой всю жизнь, особенно много в 70-е годы, когда он играл по три-четыре часа в день. В молодости он даже пробовал сочинять музыку, причем некоторые из его собственных произведений ему нравились и в старости. Л. Я. Гуревич вспоминает, как во время одной из ее встреч с Татьяной Львовной та обратила ее внимание на звуки фортепиано, доносившиеся сверху. «Послушайте!—-сказала Татьяна Львовна, прерывая нашу беседу.— Знаете, кто это играет? Папа. Это вальс его собственного сочинения. Но он очень стесняется этого».

Толстой не был виртуозом, но его игра была в высшей степени эмоциональной и творческой. Он «играл ритмично и выразительно, но иногда он понимал пьесу своеобразно, не совсем так, как хотел композитор»,— вспоминает Сергей Львович.

Любил музыку Толстой самозабвенно, необыкновенно сильно ее чувствовал, обладал не только музыкальностью, но и хорошим вкусом. Как говорил Гольденвейзер, «нравилось ему всегда действительно самое лучшее и никогда плохое».
В одном из писем Толстой назвал музыку «высшим в мире искусством». Она глубоко волновала и даже мучила его. Сергей Львович вспоминает: «Я не встречал в своей жизни никого, кто бы так сильно чувствовал музыку, как мой отец. Слыша музыку, Лев Николаевич не мог не слушать ее; слушая же нравившуюся ему музыку, он волновался, у него что-то сжималась в горле, он всхлипывал и проливал слезы».
«Случалось, что после какой-нибудь впечатлительной сонаты Лев Николаевич рассказывал нам целую драму, которая рисовалась ему во время исполнения пьесы»,— вспоминает И. Е. Репин. Наверное, в один из таких моментов у него и возник замысел «Крейцеровой сонаты».

Бетховенскую сонату он слышал незадолго до того, как была написана повесть, в зале хамовнического дома в исполнении Сергея Львовича и скрипача Лясотты. А позже и сам Лев Николаевич играл это произведение, и каждое такое исполнение переживал глубоко и сильно. «Я видела его также играющим на рояле со скрипкою «Крейцерову сонату». Лицо его, несколько приближенное к нотам, было строго и светло-серьезно»,— вспоминает Л. Я. Гуревич.
Особенно любил Толстой народную музыку. Он хорошо знал народные песни, которые с детства слышал в Ясной Поляне, песни казацкие и солдатские.

Мелодии некоторых солдатских песен, услышанных еще в Дунайской и Севастопольской армиях, он помнил до глубокой старости, а молодым офицером даже сочинял солдатские песни. Еще лучше знал Толстой казацкие песни, которым выучился от друзей-казаков во время службы на Кавказе. Некоторые из этих песен он использовал в повести «Казаки».
Очень любил Толстой и цыганские песни. Характерно, что первое задуманное писателем произведение было повестью из цыганского быта, а на склоне своих дней он писал драму «Живой труп», где с любовью описал цыганскую манеру пения. Сколько восторга вложено в слова Феди Протасова, слушающего цыган:

Pages: 1 2 3 4 5

Комментарии запрещены.

Используйте поиск