Зал дома в Хамовниках

Зал

«Большой высокий зал, в который мы вошли, был… лишен украшений,— пишет современник Толстого литератор П. А. Сергеенко.— Почти посредине комнаты стоял длинный широкий стол, покрытый белой скатертью (приготовленный для чаю), и ряд стульев. У входа в зал с правой стороны стояли рояль и небольшой диван с овальным столом. Вся мебель старинная, красного дерева. Вот и все убранство. Не было ни картин, ни ковров, ни мягкой мебели. Но комната не казалась пустой или запущенной. Скорее чувствовалась во всем какая-то неуловимая благородная простота. Ничто ни с какой стороны не выступало углом и не металось в глаза. Напротив, и обстановка, и хозяева, и гости — все имело какой-то особенный непринужденный и безыскусственный характер…».

Благодаря трем выходящим в сад окнам, блестящим, сделанным под белый мрамор обоям, высокому белому потолку и сверкающему паркетному полу зал кажется очень светлым и просторным. Вероятно, поэтому художник В. А. Серов выбрал для работы над портретом С. А. Толстой именно эту комнату.
Вечером, когда в зале темнело, зажигались керосиновые лампы и бра, висящие по стенам; в торжественных случаях горели все три лампы и 44 свечи.

Зал был не только парадной комнатой дома. Днем здесь часто играли дети — в уланы, в кошки-мышки, в колдуны. «Любимой игрой была игра в «колдуны»,— читаем в воспоминаниях современницы С. Э. Мамоновой.— В нее играли обычно по субботам до прихода гостей. Игра очень шумная и веселая… Толстой часто принимал участие в детских играх» Игры бывали и тихие, иногда самые неожиданные. «Илья с малышами строят из кирпичей с огарками огромный прозрачный колодезь в зале»2,— записала как-то Софья Андреевна. Дети постарше занимались здесь музыкой: Сергей много времени проводил за роялем, а Михаил под аккомпанемент матери играл на скрипке. Часто в зале Дев Николаевич и Софья Андреевна играли в четыре руки.

Вечерами в зале собирались гости, особенно много их было по субботам. Вот как рассказывает о таких приемах художник Л. О. Пастернак: «Бывали в известные дни недели вечера, на которые собиралось самое разнообразное общество. Кто не мечтал побывать у Толстых — не только из русских, но и из чужестранцев обоих полушарий — поклонников его!..

В доме еще реяли остатки старинного гостеприимства родовитого барства, знатного дворянства, вплеталась великосветская салонная современность: и как-то, смешиваясь с остальным, уживался рядом вклинившийся, противоположный всему этому укладу — и помыслами, и всей жизнью своей — тип каких-то особенных толстовцев — друзей Льва Николаевича. Тут бывали и выдающиеся артисты Москвы — музыканты, композиторы и художники, профессора и ученые: видные иностранцы не только из Европы, но и из дальней Америки и Австралии, питерские фрейлины и сановники, губернаторы и прокуроры; молодежь — подруги п поклонники дочерей, товарищи сыновей. И рядом с каким-нибудь генералом свиты — другом юношества Толстого — социалисты-революционеры, обреченные, быть может, на ссылку в Сибирь или вышедшие из тюрьмы, пострадавшие за свои убеждения последователи Толстого. Все, что в жизни и даже в фантазии казалось несовместимым, мирно встречалось здесь за большим чайным столом.

Такое соединение несоединимого возможно было лишь здесь. И оно даже имело свою кличку: «Le style Tolstoi». Шел оживленный и непринужденный разговор. Смеялись, шутили, спорили. Слышался звон чашек п стаканов. Весело угощались, пользуясь заглушавшим их общим говором, по углам любезничали женихи и невесты, развлекалась родовитая молодежь. Было уютно и интересно. Этому способствовали, с одной стороны, гостеприимная, в лучшем смысле великосветская хозяйка и очаровательные две взрослые умницы дочери; с другой — конечно, сам Лев Николаевич (когда он выходил к чаю из маленькой, в углу, двери), умевший, как истый аристократ души каждому из посетителей сказать свое живое, то ласковое, то остроумное, то участливое, но всегда нужное слово».

Если собирались люди, не слишком приятные или интересные для Льва Николаевича, он не выходил из кабинета. Всех, кто приходил к нему за советом или помощью,— ремесленников, крестьян, рабочих, начинающих писателей из народа, последователей его учения — обычно проводили черным ходом (иногда залом, мимо гостей и через маленькую дверку, по коридору прямо в кабинет). Эти посетители «появлялись в общей зале только вместе со Львом Николаевичем вовремя общего чаепития и затем спешили вернуться в его кабинет).

Когда в зале собирались интересные для Льва Николаевича гости, он оставался здесь на весь вечер.

«Здесь не старались занимать гостей,— вспоминает В. Ф. Лазурский, бывший одно время учителем Миши и Андрюши Толстых,— гости были предоставлены самим себе, и оттого даже те из них, которые в первый раз вступали в этот дом с волнением и гнетущей застенчивостью, скоро осваивались и чувствовали себя легко».

Стол, который в семье Толстых носил название «сороконожки» или «паука», обыкновенно накрывался к десяти часам. Около кипящего самовара садилась Софья Андреевна, а иногда — Мария Львовна. Лев Николаевич занимал свое обычное место, по левую сторону стола, недалеко от двери в коридор.

Шла ли речь о художественной выставке или новом спектакле, о каком-нибудь произведении в последнем номере журнала или об эстетическом трактате, о декадентстве или случаях из судебной практики — все было по-настоящему интересно для Льва Николаевича, он «искренно интересовался мнением окружающих, вникал во все возражения, сам ставил вопросы», как вспоминает не раз посещавшая толстовские «субботы» М. Ф. Мейёндорф.
Писатель В. В. Вересаев подчеркивает, что Толстой «слушал всех внимательно и с интересом», умел живо воспринимать мысли собеседников и не старался подавить их своим авторитетом. На это обратил внимание художник М. В. Нестеров: «…беседовать с Львом Николаевичем не трудно: он не насилует мысли».

После чая все переходили обыкновенно в правую часть зала, где в углу находился белый гипсовый бюст Толстого. Это первый скульптурный портрет писателя, и вылеплен он не скульптором-профессионалом, а художником. «Этим бюстом я бросил перчатку скульпторам, которые не догадались сделать бюст Толстого»,— писал Н. Н. Ге. Работой своей художник был доволен: «Бюст вышел хорошо». Нравился бюст и Толстому, который, как вспоминает А. Б. Гольденвейзер, говорил II. Н. Ге: «Не для того, чтобы вам сказать приятное, а потому, что так есть — ваш лучше всех».
Здесь, за овальным столом, устраивались литературные чтения. В разное время в них принимали участие А. П. Чехов, В. Г. Короленко, Н. С. Лесков, Л. М. Горький, издатель журнала «Для всех» В. С. Миролюбов, драматический актер, знаменитый рассказчик и писатель И. Ф. Горбунов; бывший капитан волжских пароходов, артист Малого театра и рассказчик В. Н. Андреев-Бурлак, который должен был, по замыслу Толстого, читать со сцены «Крейцерову сонату»; М. В. Лентовский, основатель народного театра «Скоморох», и другие.

Лев Николаевич усаживался на свое любимое место в уголке дивана, поближе к окну, внимательно слушал чтение. Часто Толстой и сам читал вслух. Не раз ОН читал рассказы Чехова, которые очень любил и перечитывал с огромным наслаждением, восхищаясь умом автора, оригинальностью его замыслов и художественность их выполнения. О Чехове Толстой говорил: «Он странный писатель: бросает слова, как будто некстати, а между тем, все у него живет. И сколько ума! Никогда у него нет лишних подробностей, всякая или нужна, или прекрасна». В первом номере журнала «Семья» за 1898 год впервые был напечатан рассказ А. П. Чехова «Душечка». Татьяна Львовна писала Чехову: «Ваша «Душечка» — прелесть! Отец ее читал четыре вечера подряд вслух и говорит, что поумнел от этой вещи!»
Толстой читал и отрывки из произведений Герцена, которого считал одним из наиболее значительных русских писателей.

Pages: 1 2 3 4 5

Комментарии запрещены.

Используйте поиск