Лев Толстой в Москве (часть II)

Проточный переулок одним концом выходил на Новинский бульвар, другим — к берегу Москвы-реки, к широкой заводи, где круглый год бабы полоскали белье. Берег был высокий, изломанный оврагами и принесенными водой бревнами и корневищами. Летом на берегу в землянках, ящиках, бочках, а подчас и просто в бурьяне или под высокими заборами дровяных складов ютились босяки, нищие, проститутки. К зиме все они ухитрялись найти место в полуразрушенных до мишках Проточного переулка, и без них забитых мишках Проточного переулка, и без них забитых ремесленниками, мастеровыми, извозчиками, прачками и ворами.

Здесь сдавались и сырые подвалы, из которых круглый год валил пар от стирающегося белья, и холодные чердаки, откуда пахло купоросом, кожей, дегтем или стружкой. В Проточном переулке можно было снять не только комнату или угол, но даже место у окна. Причем, если у окна сидели двое, каждый платил «за полсвета», а если четверо — «за четверть света».

Среди скучных, облезлых, наполовину вросших в землю, переполненных жильцами домов, среди наглухо забитых ворот и разломанных заборов, среди проходных дворов и пустырей стояли гордые от сознания собственной необходимости торговые заведения — булочная, бакалейные лавчонки, два трактира, три чайные, три пивные, две казенные винные лавки и водогрейня, В которой, несмотря на разрешение торговать только кипятком, открыто продавались и щи, и жареная колбаса, и требуха, и селедка, и, конечно, водка.
Толстой выбрал для переписи дом Зиминых, стоявший на углу Проточного и 3-го Николощеповского переулков (ныне дом № 11/27 по 1-му Смоленскому переулку).

«Я зашел с Никольского переулка,— писал Толстой.— Никольский переулок кончается с левой стороны мрачным домом без выходящих на эту сторону ворот… На Проточный переулок выходят двое ворот и несколько дверей: трактира, кабака и нескольких съестных и других лавочек… Все здесь серо, грязно, вонюче— и строения, и помещения, и дворы, и люди. Большинство людей, встретившихся мне здесь, были оборванные и полураздетые».

Участвуя в переписи, Толстой понял, что никакая благотворительность не может улучшить положение бедняков, что для этого необходимо уничтожить социальное неравенство. И все-таки, даже убедившись в бесполезности всякой благотворительности, Толстой продолжает обращаться к богатым с призывами облегчить страдания бедняков.

В начале 90-х годов, когда Россию охватил невиданный даже среди всегда недоедающего крестьянства голод, Толстой надеялся, что если он сделает или напишет что-то такое, что сможет «тронуть сердца богатых», то сытые с раскаянием и любовью помогут голодным братьям.

Толстой собирает пожертвования, объезжает деревни Тульской и Рязанской губерний, открывает бесплатные столовые, организует медицинскую помощь. В ряде статей он доказывает, что охвативший страну голод по существу «есть хроническое недоедание всего населения, которое продолжается уже 20 лет и все усиливается», и что «народонаселение вырождается», для того чтобы «богачи-господа и купцы жили своей отдельной господской жизнью, с своими дворцами и музеями, обедами и концертами, лошадьми, экипажами, лекциями и т. п.».

Таким образом, отношение Толстого к средствам борьбы с голодом было весьма противоречивым. С одной стороны, Толстой знал истинную цену всякой благотворительности. Не случайно в одной из статей о голоде он писал, что «паразит собирается накормить то растение, соками’ которого он питается»Это было ему «противно». С другой стороны, писатель не хотел и не мог остаться в стороне в трудный для народа час.

« Не могу жить дома, писать. Чувствую потребность участвовать»— говорил он известному художнику II. II. Ге. И, бросая спокойную жизнь в Москве, уезжал в голодные деревни.

Голод 1891 —1893 годов окончательно убедил писателя в том, что «так продолжаться, в таких формах, жизнь не может», что «дело подходит к развязке». Однако единственно возможную «развязку» — революцию— Толстой не принимал, а отыскивал свои средства уничтожения социальных зол, такие, как нравственное самоусовершенствование, непротивление злу насилием.
В. И. Ленин писал о кричащих противоречиях Толстого: «С одной стороны, беспощадная критика капиталистической эксплуатации, разоблачение правительственных насилий, комедии суда и государственного управления, вскрытие всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой стороны,— юродивая проповедь «непротивления злу» насилием» .

Толстой, например, считал, что все социальные противоречия были бы уничтожены, если бы рабочие отказались работать на фабриках и заводах и вернулись в деревню. Даже когда начались революционные бои 1905 года, Толстой призывал народ и правительство примириться на основе «всеобщей братской любви».

И все же, несмотря на непоследовательность Толстого, на неприятие им единственно правильного средства борьбы, главным для него в 80-е годы было критическое отношение ко всем учреждениям, которые поддерживали «власть господ», с одной стороны, и глубокое сочувствие простому люду, с другой. Эти два фактора определяли всю московскую жизнь писателя: и характер его собственных занятий, и крут посетителей, и отношение к тому, что он видел в большом городе, и его взгляды на образ жизни, который вели члены его семьи и их светские знакомые.

По-новому стал смотреть Толстой также на искусство и его значение. Он считал теперь, что ученые, писатели, художники и другие деятели искусства должны «служить народу». «Не могу писать с увлечением для господ,— говорил он дочери,— их ничем не проберешь: у них и философия, и богословие, и эстетика, которыми они, как латами, защищены от всякой истины, требующей следования

Pages: 1 2 3 4 5 6

Комментарии запрещены.

Используйте поиск