Лев Толстой в Москве (часть II)

Хитров рынок располагался неподалеку от реки Яузы, на большой площади почти в самом центре Москвы (ныне на этом месте переулок М. Горького). Сюда, в низину, ручьями стекались переулки, застроенные облупленными каменными и полуразвалившимися деревянными домами. На площади всегда было мрачно и сыро, а после дождя человек входил в туман Хитровки как в облако.

Дома вокруг площади представляли собой сплошные ночлежки, в которых ютилось до десяти тысяч человек. За право войти под крышу платился пятак, а за «нумер» нужно было отдать двугривенный. «Нумером» называлось пространство между полом и нижними, поднятыми на аршин от пола нарами, по бокам которых были повешены рогожи.

На Хитровке было три трактира: «Пересыльный», где собирались бездомные, нищие, барышники, «Сибирь» — для воров, карманников, скупщиков краденого и «Каторга» — притон самого буйного и пьяного разврата, куда заявлялись перед выходом «на дело» воровские шайки и где встречались беглые каторжники.

Хитровские ночлежные дома назывались по фамилиям владельцев — Бунина, Румянцева, Степанова, Ярошенко, Ромейко, Кулакова, Ляпина— и только названиями отличались один от другого: везде было тесно, грязно, душно, темно. Даже днем здесь царил мрак: свои дорогу находили на ощупь, а чужим сюда приходить было незачем. Иногда бывали, правда, полицейские обходы, но делались они только для проформы: здешние городовые не сменялись по двадцать лет и умели договориться с «хитровцами».
Осмотрев рынок, Толстой посетил ночлежный дом купцов Михаила и Николая Ляпиных, находившийся в Трехсвятительском переулке (на месте дома № 4 по нынешнему Большому Вузовскому переулку). Ляпины были богаты и набожны, а потому денег за ночлег в своем доме не брали. Можно представить, какая бедность искала себе здесь приют, в каких условиях ютились бездомные люди у Ляпиных, если и платные-то ночлежки были трущобами!
«При виде этого голода, холода и унижения тысячи людей,— пишет Толстой в трактате «Так что же нам делать?»,— я не умом, не сердцем, а всем существом моим понял, что существование десятков тысяч таких людей в Москве есть преступление, не один раз совершенное, но постоянно совершающееся».

Если в деревне Толстой видел расслоение крестьянства, особенно интенсивно происходившее после реформы 1861 года, то в городе он увидел, как обезземеленные крестьяне, бежавшие с обжитых мест, огромными массами вливаются в армию городской бедноты, ведущей бездомную жизнь. «Острая ломка всех «старых устоев» деревенской России обострила его (Толстого.— А. О.) внимание, углубила его интерес к происходящему вокруг него, привела к перелому всего его миросозерцания»

Стремясь понять социальное причины, порождающие, Хитровки, Толстой рассуждает: «Если десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч людей страдают и гибнут в Москве от голода и холода, то не они в этом виноваты. А если кто виноват, то это те, которые живут во дворцах и ездят в каретах».

Перелом во взглядах Толстого, происшедший на рубеже 70—80-х годов, не был для него самого чем-то неясным и неосознанным. Напротив, уже в трактате «Исповедь», над которым писатель работал в 1880— 1882 годах, он говорил: «Со мной случился переворот, который давно готовился во мне и задатки которого всегда были во мне. Со мной случилось то, что жизнь нашего круга — богатых, ученых — не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл… Я отрекся от жизни нашего круга, признав, что это не есть жизнь, а только подобие жизни, и что для того, чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас, паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа, того, который делает жизнь».

Сложный процесс перелома мировоззрения Толстого привел к разрыву с дворянской средой, к которой он принадлежал по рождению и воспитанию, и. к переходу на позиции патриархального крестьянства. В значительной мере этому способствовало знакомство Толстого с контрастами нищеты и роскоши, которые он увидел в городе. Не удивительно, что свой трактат «Так что же нам делать?», начатый в 1882 году, Толпой открывает таким признанием: «Я всю жизнь прожил не в городе. Когда я в 1881 году переехал на житье и Москву, меня удивила городская бедность. Я знаю деревенскую бедность; но городская была для меня нона и непонятна. В Москве нельзя пройти улицы, чтобы не встретить нищих и особенных нищих, не похожих на деревенских».

Уже в первой дневниковой записи, сделанной в Москве, Толстой отмечал: «Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию. И пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное».

Однако хотя Толстой видел социальные противоречия современной ему жизни.и понимал их причины, ему все же казалось, что положение может измениться, если богатые люди отдадут беднякам часть того, что они имеют. Писатель видел свою задачу в том, чтобы разъяснять богатым «их долг» по отношению к бедным, и пользовался для этого любой возможностью.

Так, накануне общемосковской переписи в январе 1882 года в статье «О переписи в Москве» Толстой призывал «к делу переписи присоединить дело помощи». Писатель выразил желание непосредственно участвовать в переписи и попросил у профессора И. И. Янжула, главного руководителя переписи, поручить ему обследование одного из домов в бедняцком районе, примыкающем к Смоленскому рынку.

Здесь, в Проточном переулке, этом, говоря словами Толстого, «притоне самой страшной нищеты и разврата», находились ночлежные дома «для неимущих» — «Волчатник» (дом Волкова), «Зиминовка» (дом Зиминых), «Аржановская крепость», или «Ивановка» (дом Иванова).

Pages: 1 2 3 4 5 6

Комментарии запрещены.

Используйте поиск