Лев Толстой в Москве (часть I)

Перед покупкой усадьбы К. А. Иславин, дядя Софьи Андреевны, осмотрел арнаутовский сад и написал (22 июня) Льву Николаевичу: «Я опять любовался садом: роз больше, чем в садах Гафиза; клубники и крыжовника — бездна. Яблонь дерев с десять, вишен будет штук 30; 2-3 сливы, много кустов малины и даже несколько барбариса. Вода — тут же, чуть ли не лучше мытищинской! А воздух, а тишина! И это посреди столичного столпотворения. Нельзя не купить…»

В июле дом был куплен. К этому времени Льву Толстому исполнилось 53 года и он был всемирно известным писателем, автором «Детства», «Отрочества», «Юности», «Севастопольских рассказов», «Казаков», «Войны и мира», «Анны Карениной» и многих других творений, уже тогда ставших гордостью русской литературы. Каждое новое его произведение с нетерпением ожидалось читателями, ибо в каждом новом произведении он все более смело и все более глубоко старался раскрыть суть и источник наиболее животрепещущих вопросов современности.

Писатель жадно наблюдал за новыми процессами в общественной жизни страны, и в этом смысле Москва 80-х годов предоставляла ему широчайшие возможности. Он сумел увидеть то, что оставалось незримым для многих писателей, ограниченных дворянской идеологией, что оставалось незримым для него самого во гремя предшествующих его приездов в столицу: тогда иными были его оценки увиденного и круг этого увиденного, круг его интересов. Теперь писатель интересовался не только аристократическими переулками Арбата и Пречистенки, нарядным Кузнецким мостом, торговым Зарядьем или деловой Ильинкой,—его влекли многочисленные улочки и переулки за Садовым кольцом, где текла тихая провинциальная жизнь, оживлявшаяся лишь по праздникам.

Высокий забор отгораживал Толстого от шумной, суетной, противоречивой Москвы, но писатель не хотел отвориться в тесном домашнем кругу; он чутко пришивался к жизни, кипящей за пределами его усадьбы.

«Я живу среди фабрик,— писал он в трактате «Так что же нам делать?».—Каждое утро в 5 часов слышен ОДИН свисток, другой, третий, десятый, дальше и дальше. Это значит, что началась работа женщин, детей, стариков. В 8 часов утра другой свисток —это полчаса передышки; в 12 третий — это час на обед, и в 8 четвертый—это шабаш… Первый свисток — в 5 часов утра — значит то, что люди, часто вповалку — мужчины и женщины, спавшие в сыром подвале, поднимаются в темноте и спешат идти в гудящий машинами корпус и размещаются за работой, которой конца и пользы для себя они не видят, и работают так, часто в жару, в духоте, в грязи с самыми короткими перерывами час, два, три, двенадцать и больше часов подряд. Засыпают, и опять поднимаются, и опять и опять продолжают ту же бессмысленную для них работу, к которой они принуждены только нуждой».

Нередко Толстой уходил от своей усадьбы далеко, бродил по окраинам Москвы, разговаривал с простыми людьми, наблюдал их жизнь, запоминал, записывал. Вот что рассказывает, например, о своей неожиданной встрече с Толстым известный литератор и бытописатель Москвы В. А. Гиляровский:«Сырым осенним утром на усталой кляче ночного извозчика-старика, в ободранной пролетке я тащился по безлюдным переулкам между Пречистенкой и Арбатом. Был девятый час утра… На перекрестке, против овощной лавки, стояла лошадь и телега на трех колесах; четвертое подкатывал к ней старичок-огородник в белом фартуке; другой, плотный, бородатый мужчина в поношенном пальто, высоких сапогах, и круглой драповой шапке, поднимал угол телеги. Дело, однако, Не клеилось… Я спрыгнул с пролетки, подбежал, подхватил ось, а старателя в драповой шапке слегка отодвинул в сторону:
— Пусти, старик, я помоложе!
Я поднял угол телеги, огородник ловко закатил колесо на ось и воткнул чеку. Я прыгнул обратно в пролетку. Поехали.
Мой извозчик, погоняя клячу, смеялся беззубым ртом и шамкал, указывая кнутом назад:
— Граф-то как старается!.. И чего только ему Надо? К нам в Дорогомилово приходил надысь работать. Наш хозяин, Козел, два пятерика дров купил, свалил их на улицу и нанял нас перетаскивать во двор н уложить в поленницы, а граф — тут как тут: давайте, творит, ребята, я помогу… Мы дрова таскаем, а он укладывает. Поработал и денег не взял. Потом наши ребята видели его на Красном лугу: с золоторотцами из «Аржановки» тоже дрова укладывал…».

Часто Толстой уходил на Воробьевы горы и там рано тал с пильщиками дров. «Это освежает меня,— говори.! он,— придает силы — видишь жизнь настоящую и хоть урывками в нее окунешься и освежишься».

Наблюдал Толстой народ и во время праздников. Не один раз бывал на народных гуляньях, которые устраивались на Девичьем поле, в то время открытом веем ветрам и потому зимой обычно заваленном сугробами. Задолго до гуляний расчищали снег, сколачивали палатки для продажи игрушек, сластей, дешевых гостинцев, ставили карусели. Посредине поля выстраивались в ряд высокие длинные дощатые балаганы с устрашающими вывесками: на одной — громадный удав пожирал оленя, на другой — негр-людоед завтракал толстым европейцем в клетчатых брюках, на третьей— плечистый богатырь отсекал гигантским мечом сотни голов у мирно стоящих черкесов.

Внутри балаганов шли представления. Одна и та же пьеса в день игралась 20—25 раз, и все новые и новые зрители толпились у дверей, за которыми царило необыкновенное веселье.

Толстой был потрясен тем, какой низкопробной пищей угощали народ в балаганах, и решил сам написать пьесу для народных представлений. В 1886 году был создан «Первый винокур»; тогда же Толстой начал писать для народного театра и пьесу «Власть тьмы».

В декабре 1881 года, в морозный и ветреный день, Толстой пошел посмотреть самое страшное в Москве место — Хитров рынок и находящиеся там бедняцкие ночлежные дома.

Pages: 1 2 3 4 5

Комментарии запрещены.

Используйте поиск