Кабинет Льва Николаевича.

«Гусляр».

«Что же это вы забыли моего любимого поэта? Вы знаете, кто мой любимый поэт? — спрашивает он, вдруг обращаясь ко мне,— вспоминает А. К. Черткова.
Я замялась и — к стыду моему — совсем оплошала ответом.
— Кто же? — говорю я нерешительно.— Вы любите Пушкина, я знаю, вы говорили… Но он вошел в список.
— Нет, нет, Пушкина не в счет… Нет, более современный,— подсказывает он.
— Фет? — нерешительно произношу я, зная, что Лев Николаевич дружен с поэтом, но внутренне удивляясь, чувствуя, что его стихи не подходят для нашего сборника.
— Ах нет, нет: у Фета есть, конечно, премилые стихотворения, но он писал для нас, господ, гастрономов, и притом — ни одного идейного, серьезного по содержанию он не написал… Нет, я имел в виду другого,— неужели не догадываетесь?..— И он взглядывает вопросительно на Владимира Григорьевича.
— Тютчев…— произносит тихо Владимир Григорьевич…
— Ах да, да, Тютчев! Как это я забыла! — вскрикиваю я, совсем сконфуженная, как срезавшаяся на экзамене гимназистка.
— Ну, конечно, Тютчев! — говорит Лев Николаевич и, покачивая головой: — Как же это вы забыли его? Впрочем, не только вы, его все, вся интеллигенция наша забыла или старается забыть: он, видите, устарел… Он слишком серьезен, он не шутит с музой, как мой приятель Фет… И все у него строго: и содержание и форма»
В 1886 году впервые посетил Толстого в хамовническом доме В. Г. Короленко. «В кабинете,— рассказывает Короленко,— на стенах и на стульях висели и лежали листы из альбома иллюстраций Ге к небольшим рассказам Толстого. Показывая их, Толстой восхищался рисунками, говорил, что они совершенно точно выражают его замыслы, а потом сказал:
— Хочу вот найти издателя для двух альбомов. Сначала один подороже, для богатых людей. Потом Издадим подешевле, для народа…»

Как-то в 1897 году Льва Николаевича в его кабинете посетил литератор Ф. Д. Батюшков. Толстой в эти дни работал над трактатом «Что такое искусство?», и, естественно, собеседники заговорили об искусстве.

«Об искусстве,— заметил Толстой,— много говорят, спорят, пишут — и все это напрасно. Есть только одна точка зрения — или это произведение искусства, Или нет; если нет, то и говорить не о чем: произведение ли это искусства или нет — вот на что надо указать, и это дело критики. Например, я сегодня был на выставке картин, и вот одна картина показалась мне настоящим произведением искусства; если я критик, то я должен ее отметить, а другие и разбирать нечего.

— Однако в мнениях и впечатлениях люди расходятся, поэтому очень трудно распознать, как вы говорите, что есть настоящее искусство.
— Что я называю настоящим искусством? — вдруг оживился Толстой.—А вот что: я вас вижу в первый раз: у вас голова, руки, ноги, как у всех людей, черты лица такие или иные. Это и я вижу и все видят. Но вот, если я сумею войти внутрь вас, забраться сюда (он положил мне одну руку на плечо, другую прижал к груди), если вызову наружу то, что там заключается, если я сумею заставить вас волноваться, вызову слезы на глазах, расшевелить все чувства, показать невидимого человека в этой видимой оболочке,— тогда я настоящий художник.

Он был великолепен в эту минуту. Глаза горели, на скулах показался румянец, он как-то весь выпрямился и затем, после короткого молчания, прибавил, поглаживая рукой бороду:
— Это надо уметь чувствовать и понимать: кто поймет — тот критик, кто создает—-художник. А теперь искусство куда пошло? Все эти тонкости, аксессуары, все приемы техники, доведенные до совершенства,— они застилают пустоту. Это не художники, а ремесленники. Сути нет. Отошли от нее. Посмотрите на всех этих декадентов, символистов. Что это, как не одни прикрасы и приправы! Что это за искусство, которое понятно только самому автору или «избранным»! Искусство должно быть одно для всех. Нужно писать так, чтобы быть доступным для всякого, без различия образования и всего прочего. Нужно писать, чтобы был верный взгляд на жизнь, чтобы была суть».
Разные люди — разные беседы. Но кем бы ни были посетители толстовского кабинета, они на всю жизнь носили с собой память о великом писателе.

«Наружность его была оригинальна и внушительна,— вспоминает после первой встречи с Толстым . Н. Иванов.— В приветливом и добродушном взгляде его серых глаз, под энергично сдвигавшимися порой «дедовскими» бровями, чувствовалась непреклонная, даже упрямая воля, мощный характер, светился глубокий интеллект, суровая и напряженно-деятельная мысль. Скромная, серая, подпоясанная узким ремнем блуза, очень широкая и длинная, со множеством складок, идущих каскадом из-под русой, в то время еще только с проседью, бороды, очень шла к его мощной фигуре…»

Таким мы видим Толстого и на известных портретах, написанных Н. Н. Ге и И. Е. Репиным в кабинете московского дома.

Pages: 1 2 3 4

Комментарии запрещены.

Используйте поиск