Архив рубрики «Л.Н.Толстой в воспоминаниях современников»

П.А.Сергеенко ЗАПИСИ (часть 2)

22 сентября 1902 г.

Рассказывает, что кончил сегодня «Хаджи-Мурата». Я говорю:

— Вы, конечно, говорите им что-нибудь?

— Нет, представьте, меня увлекала чисто художественная сторона.

И, вспоминая что-то о своем «Хаджи-Мурате», просит меня сказать в Москве редактору «Русского архива» Бартеневу, чтобы прислал ему старые номера журнала, где есть о Ермолове, Воронцове…

Относительно моего отношения к анархическим попыткам выразил полное сочувствие. Причем привел случай в Крыму у него был Короленко; в разговоре с ним Лев Николаевич сказал, не подумав, что иногда политически» насилия могут ознаменоваться практическими (полезными результатами; но затем, подумавши, пришел к заключению что это — необдуманное и неправильное мнение, и написал Короленко в том смысле, что никогда ни ради чего насилу не может быть применяемо…

Говоря шутливо о Фете, он продекламировал с придыханием и захлебывающимся голосом стихотворение Фета «Ветерком повеяло…»

— Это хорошо.

Сергей Львович читает «Гулливера» Свифта и начинает рассказывать, Лев Николаевич живо интересуется. Видимо, он основательно забыл эту книгу…

Заговорил о смерти Золя. Лев Николаевич говорил о нем с добрым чувством, но сказал, что у Золя было много дидактики. «Из-за этого я не любил его». Но… добавил

— Но это нужно. Такое искусство необходимо. Я очень люблю Гомера. Недавно читал и опять буду читать. У греков — соединение реализма с поэзией…

15 декабря 1902 г.

Третьего дня в газетах появилось тревожное извести о болезни Льва Николаевича. Ночью, в первом часу, бы. в редакции «Русских ведомостей» с Буланже, который рассказывал, что Лев Николаевич в самые трудные минуты не терял присутствия духа и душевной мягкости, слушая, чтение, над рассказом Скитальца заснул, в корректуре нового рассказа Леонида Андреева нашел много фальшивое и подсказывал нужные слова, говоря, что в истинно художественном произведении эпитеты всегда правильны Мыслью был привязан на своих работах:

— Павел Александрович, посмотрите, пожалуйста, котором году Воронцов был возведен в княжеское достоинство. У меня он «князь» везде, а, кажется, в «Хаджи-Мурате» он был тогда графом.

14 марта 1903 г.

В Ясную мы приехали часа в три и застали там скульптора князя П. Трубецкого с его приятелем итальянцем Ода едут в Италию и заехали почтить Льва Николаевича

В заключение попросили снять его. Лев Николаевич терпеливо позировал им…

Илья Львович начал, по обыкновению, читать стихи. Лев Николаевич слушал, а потом сам начал читать из Фета «Солнце вешнее».

— Прелестно. Откуда это? Илья сказал…

Заговорили почему-то о Куприне. Лев Николаевич очень хвалил его рассказ «В цирке», велел найти «Мир божий», начал читать, но голос у. него ослабел и пресекался. Он передал читать племяннице Софьи Андреевны и не раз делал одобрительные замечания:

— Как пишет! У Горького нет такого рассказа. А вот о Куприне почти не говорят.

Я начал говорить о рассказе Куприна в «Журнале для всех».

— Подождите, не рассказывайте.

Мнение Льва Николаевича о пьесах Горького невысокое.

К Чехову он по-прежнему относится любовно и мастерски прочитал «Злоумышленника».

По окончании чтения «В цирке» Куприна Лев Николаевич просил меня передать Куприну его благодарность за книгу и желание написать ему.

— Написать надо много, а времени осталось мало. Ска¬жите только, пожалуйста, ему от меня, чтобы он никого не слушался, ни к какой партии не примыкал, а писал по-своему. Трубецкой Паоло только потому и сделал кое-что, что никому никогда не подражал.

20 июля 1903 г. Об Эртеле:

— Делает ему честь, что он не пишет. Он больше других имеет право писать.

Об Елпатьевском:

— Человек — ничего, но таланта нет, и разница между ним и Чеховым та, что, читая Чехова, я смеюсь, ра¬дуюсь, восхищаюсь, а читая Елпатьевского, ничего не испытываю. Вот определение таланта…

9 декабря 1903 г.

Лев Николаевич закончил вчерне работу о Шекспире и взялся за биографию. Когда мы сидели у круглого стола и говорили о театре, он вдруг наклонился ко мне и понизил голос:

П. А. Сергеенко ЗАПИСИ (Часть1)

18 декабря 1898 г.
«Воскресение» очень разрастается… Лев Николаевич очень старательно изучает все мелочи жизни, которые описывает. Мне показалось, что В. А. Маклаков был приглашен к обеду, главным образом, как адвокат, чтобы узнать от него некоторые подробности обстановки. Очень занимает Льва Николаевича вопрос, как в тюрьме, как живут. Хорошо бы бывшего смотрителя, чтобы сидел и рассказывал, и какого-нибудь сидевшего в тюрьме. После обеда Лев Николаевич все расспрашивал Маклакова, как происходят заседания в сенате, какие департаменты, какие костюмы у сенаторов, как говорят. Когда Маклаков сказал о погонах, Лев Николаевич сейчас записал…
13 января 1899 г.
Лев Николаевич все время говорит о Чехове и благословляет меня на поездку в Петербург.
— Ведь Марксу теперь остается издать только меня и Чехова, который гораздо интереснее Тургенева или Гончарова. Я первый приобрел бы полное собрание его сочинений. Так и скажите Марксу, что я настаиваю…
Восхищение Достоевским:
— Его небрежная страница стоит целых томов теперешних писателей. Я для «Воскресения» прочел недавно «Записки из Мертвого дома». Какая это удивительная вещь!
27 января 1899 г.
У Льва Николаевича. Беседа в нижней гостиной. Председатель суда Денисенко… Говорит он складно и колоритно, но ко всем относится с зацепкой. Подробное расспрашивание Денисенко относительно судейских частностей. Как устроена тюрьма там-то, как решетка, как происходит свидание и т. д.
Восторг Льва Николаевича от «Душечки» Чехова:
— Это перл. Подобно бумаге-лакмусу она производит различные эффекты.
Он цитирует на память целые фразы.
— Как хорошо схвачен язык телеграфиста: «хохороны» и прочее. В «Душечке» выведена истинная женская любовь…
8 февраля 1899 г.
По поводу Чехова Лев Николаевич говорит, что у него удивительно развито художественное чутье.
— И как художник, несмотря на свое мастерство и идейность, может быть неинтересен, потому что не умеет сосредоточить интерес зрителя на своей картине, так и писатель.
21 марта 1899 г.
Читал Боборыкина «Дома». Талантливо и тонко. Чего он ко мне не приходит? Я очень был бы рад его видеть…
Лев Николаевич несколько раз задумывался, очевидно, занятый какой-то мыслью. Потом с облегчением сказал, что для него теперь выяснилось состояние Нехлюдова в «Воскресении» после приговора, когда он вспоминает, что предлагал Катюше деньги после того, как овладел ею. И если бы этого не было, то он не мог бы чувствовать такой остроты угрызения совести. И Лев Николаевич ясно вскрыл передо мной этот душевный нарыв. Я спросил о Катюше, которая удивительно жизненна, с кого он взял ее. Лев Николаевич сказал, что она — создание его воображения, то есть он сказал это не этими словами, но мысль была эта.
6 декабря 1899 г.
Пришел высокий, тонкий и гибкий, как лоза, Игумнов. Лев Николаевич выразил желание послушать музыку, и Игумнов охотно согласился… После игры Лев Николаевич много говорил приятного Игумнову, хваля его игру, и развивал мысль, что в «искусстве важно, чтобы не сказать ничего лишнего, а только давать ряд сжатых впечатлений, и тогда сильное место (и в голосе Льва Николаевича дрогнула нотка) даст глубокое впечатление». И он начал рассказывать о картине, на которой нарисована опоздавшая собака, и по ее виду видно, как она бежала, как преодолевала все препятствия, прибежала — и поздно, хозяина не И опять голос Льва Николаевича дрогнул от волнения
18 февраля 1900 г.
Лев Николаевич спросил, знаю ли я «Сон Попова». Я начал припоминать
— «Сон Попова» Алексея Толстого не знаете? Это превосходно.
Он вынес из спальни несколько печатных листов.
— Это бесподобно. Нет, я не могу не прочитать вам этого.
И Лев Николаевич начал мастерски читать «Сон Попова», пуская сквозь усы юмористические нотки и делает с увлечением вставки, что «Сон Попова» он ставит гора; до выше всех «Федоров Иоанновичей» и пр.
Читал Лев Николаевич с большим мастерством, вызывая иногда взрывы смеха…

Л. О. ПАСТЕРНАК КАК СОЗДАВАЛОСЬ «ВОСКРЕСЕНИЕ»

Одному очень известному современному нашему писа­телю я много лет назад (кажется, в 1906 г.) подарил на память сделанный тогда мной офорт с моего же большого портрета Толстого. Портрет этот взят был мной несколько символично, монументально и суммарно: сам стихийный, Толстой — в стремлении вперед,, наперекор бушующей стихии. Так приблизительно я его себе представлял. Пи­сатель тут же прикнопил офорт к свободной стене; в каком-то возбуждении глядя на него в упор, сжал он в кулак правую руку и характерным движением снизу вверх, изоб­ражая проталкивающую силу, сквозь стиснутые зубы про­тяжно произнес:

— Ух!.. Как он клином вошел во всю литературу!

Это очень удачное и образное определение. Но Толстой клином вошел не только во всю литературу, но и во все человечество…

Ровно тридцать пять лет назад я в первый раз в моей жизни со стороны увидал Толстого. Это мое первое от него впечатление я впоследствии и передал в вышеупомянутом портрете. О первой моей неожиданной встрече с ним на одной выставке картин и знакомстве с ним, о моем последо­вавшем затем посещении Толстого в Хамовниках, где мне пришлось впервые показывать свои первые иллюстрации к «Войне и миру», вызвавшие его одобрение и восторги, о дальнейших моих встречах и частых посещениях Ясной Поляны, где Толстой однажды впервые читал мне одну свою неоконченную повесть, видимо предназначая ее для иллю­стрирования,— обо всем этом мною рассказано в другом месте. Здесь я в общих чертах коснусь лишь некоторых эпи­зодов из периода создания Толстым романа «Воскресение».

Поистине на мою долю выпало особенное счастье: я не только жил в его время, не только встречался с ним и близ­ко знал его, но и писал с него портрет, писал его в окруже­нии семьи и друзей, делал наброски с него в разные моменты наших встреч, много иллюстрировал его произведения и т. д. Этот толстовский цикл моих художественных работ, разбросанный по музеям, частным собраниям в России и за границей и особенно полно представленный в Толстов­ском музее в Москве,— это и есть, собственно, мои «мемуа­ры» о нем, мемуары, выраженные пластическими средст­вами — кистью, красками, карандашом и т. д. Но не все можно рассказать кистью. Кто прочтет на картине, что сказал Толстой, как отнесся к тому или иному явлению? Как кистью скажешь, что величайшим счастьем и незабы­ваемым переживанием моей жизни было для меня то, что мне довелось одновременно и почти совместно с ним рабо­тать, когда он писал «Воскресение», а я тут же иллюстри­ровал его!

Имей я похвальную привычку вести дневник, несомнен­но, под датой одного из пасмурных октябрьских дней 1898 года значилась бы сделанная в волнении запись: «Сейчас заходила к нам Татьяна Львовна и передала: «Папа просит вас приехать в Ясную Поляну,— он написал новую по­весть и хотел бы, чтобы вы иллюстрировали; и если вам можно, то, пожалуйста, не откладывайте. Папа хочет, чтобы вы скорее приступили к чтению рукописи. Он торо­пится с изданием повести, так как выручка с нее им пред­назначена для помощи переселяющимся духоборам; подроб­ности он уж вам сам расскажет; телеграфируйте ему, когда вы порешите выехать, чтобы вам выслали лошадей на За­секу». Возможно ли! Давнишняя мечта! Не верится… Еду завтра же…» Прочитать остальную часть записи »

А. И. Толстая-Попова Мои Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом

…Приехал к нам дедушка только в 1898 году летом, когда}мой отец вызвал его, испугавшись голода.

Отец надеялся получить через дедушку пожертвования для открытия столовых в окрестных деревнях, где уже ощущалась нужда в хлебе. Мы жили на границе Чернского уезда Тульской губернии и Мценского уезда Орловской губернии, в деревне Гриневке.

- Иногда с утра и до позднего вечера дедушка ездил вер­хом по деревням, обследуя степень необходимости откры­тия столовых на посылаемые ему деньги, которые он тра­тил очень бережно и аккуратно; он очень считался с дове­рием, с которым ему присылались иногда и очень круп­ные суммы.

Мне запомнился его образ, верхом, в белой полотняной рубашке, когда он удалялся от усадьбы, держа направление прямиком по полю, без дороги..,

После занятий дедушка уходил пешком или уезжал верхом на прогулку. Изредка он звал кого-нибудь поехать с ним, а иногда предлагал всем желающим пойти пешком. Прочитать остальную часть записи »

Ч. Ломброзо Мое посещение Толстого

В самый день моего приезда он в продолжение двух ча­сов играл с своею дочерью в лаун-теннис, после чего, сев на им же самим взнузданную и оседланную лошадь, пригла­сил меня ехать вместе с ним купаться. Ему доставило осо­бенное удовольствие видеть, что я через четверть часа не мог уже плыть за ним, и, когда я выразил удивление его силе и выносливости, жалуясь на свою немощность, он про­тянул руку и приподнял меня довольно высоко от земли, легко, как маленькую собачку. Конечно, только благодаря этой телесной силе и своему вышеописанному образу жизни, он был в состоянии преодолеть тяжкую болезнь, которою страдал в последнее время.

Затем я последовал за ним в его рабочий кабинет, где меня ожидал совершенный сюрприз… Его рабочий каби­нет оказался бедной сводчатой кельей, настоящей норой без малейших украшений, кроме небольшого числа самых необходимых книг, помещавшихся в стенных нишах этого убежища… Прочитать остальную часть записи »

Стасов и Лев Толстой

В. В. СТАСОВ

 

 

ПИСЬМА К Д. В. СТАСОВУ 30 мая 1896г.

В прошлую зиму, да еще и раньше, Толстой много раз звал меня к себе, то в Ясную Поляну, то в Москву,— звал и письмами, и на словах через дочь и через свояченицу (Кузминскую), и через Страхова, и через Ге (Петра), чтоб я к нему приехал. Многие же письма его были так хороши, так сердечны, что я наконец порешил: ехать. Вот во вторник на пасхе я и поехал. В среду, зная, что он по утрам все пи­шет и ни для кого на свете не зрим, а после завтрака спит до трех часов, я как раз и подкатил к его дому, в хамовническом захолустье, — как раз к трем часам. Что за пере­улок, что за дом, что за заборы несчастные, что за мостовые ужасные и что за тротуары— ужас! Точно у нас на Петер­бургской стороне, на какой-нибудь Зверинской улице!!! А еще и время было самое сквернейшее, какое только можно себе вообразить: зима — не зима, но! весна — не весна. Везде лед и снег, кое-где уже течет и ручейки побежали, только ухабы и слякоть у них в переулке — ужасающие. Казалось, каждую секунду богу душу отдашь. Наконец миновали мы (я с извозчиком) и одну фабрику, и другую фабрику — никак водочные, вот-то компания и соседство прелестные! — миновали все это и въехали в дрянные дере­вянные воротишки на открытый двор. Сейчас подъезд на­лево. Несчастный деревянный домик в два этажа вроде домиков на Петербургской или в Семеновском полку лет сорок тому назад — вот как Москва отстала. Только со све­та я вошел в полутемную переднюю, кто-то закричал, около стены: «А, Владимир Васильевич, наконец-то вы приеха­ли!» Сначала я даже не разглядел, кто говорит. Но тот­час я увидел, что это сам Толстой, в длинном теплом пальто, черным барашковым воротником и в шерстяной шапке верблюжьего цвета. Мы сразу стали обниматься, я в шубе, он в пальто. Он громко улыбался и смеялся. Никакой прислуги ни малейшей, не было в передней, да и ненужно, потому что дверь на улицу весь день открыта и всякий приходит и уходит, когда хочет и как хочет. Дом никогда не заперт, разве ночью. Я снял шубу и повесил на вешалку (по крайней мере такая есть), взял его за руку и говорю ему: «Пойдите сюда, дайте я на вас посмотрю». Он, улыбаясь, подошел к маленькому окну. Я посмотрел ему в глаза и закричал: «Те-те!» Он улыбался. Прочитать остальную часть записи »

Используйте поиск