Архив рубрики «Л.Н.Толстой в воспоминаниях современников»

А. П. СЕРГЕЕНКО ТАНЦЕВАЛЬНАЯ МУЗЫКА

Девятого декабря 1903 года отец мой и я приехали в Ясную Поляну, привезя с собой по просьбе В. В. Стасова граммофон, который был тогда еще большой диковиной и которого Лев Николаевич еще ни разу не слышал.
Стасов был уверен, что граммофон доставит Льву Николаевичу удовольствие, но отец мой высказывал опасение, что надежды Стасова могут не оправдаться вследствие отрицательного отношения Льва Николаевича ко всяким техническим усовершенствованиям. Кроме того, всего несколько месяцев как прекратились его тяжелые болезни, длившиеся почти полтора года. К тому же ему только что исполнилось семьдесят пять лет и он настроен очень серьезно. При таком настроении, может быть, он и вовсе не пожелает слушать граммофон. Прочитать остальную часть записи »

С. Н. ШУЛЬГИН Из воспоминаний о гр. Л.Н.Толстом

Мои воспоминания относятся к сравнительно недавнему времени, к 1902—1903 годам, когда, вернувшись из Крыма в Ясную Поляну, после только что перенесенной тяжкой болезни, Лев Николаевич принялся за окончание и переработку своей неизданной повести из кавказской жизни—«Хаджи-Мурата»… Я имел счастливый случай убедиться лично, что в приемах своего творчества автор «Войны и мира» остался верен себе. Как в 60-е годы он детально, по первоисточникам, изучал эпоху 1812 года, предпринимал поездки (например, в Бородино) и пр., так и теперь, задумав завершить давно начатый труд, он захотел иметь под руками не только весь печатный материал по данному вопросу, но и хранящийся в архивах, свидетельства современников и т. п. С этой целью он обращался к разным лицам, например, к великому князю Николаю Михайловичу, генералу В. А. Потто и другим. Между прочим, он обратился и к своим тифлисским друзьям с просьбой подыскать лиц, которые взялись бы навести справки в Тифлисе, в военном архиве кавказского наместника, и порасспросили бы о Хаджи-Мурате А. А. Корганову, престарелую вдову того уездного начальника, у которого под надзором проживал (в 1852 году) знаменитый шамилевский наиб. В числе лиц, приглашенных для таких розысков, оказался и пишущий эти строки… Прочитать остальную часть записи »

С. Я. ЕЛПАТЬЕВСКИЙ ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЬВЕ НИКОЛАЕВИЧЕ ТОЛСТОМ

Фотография 1901 г. Толстой и Чехов

Л.Н.Толстой и А.П.Чехов в Гаспре Фото 1901 года

Десять лет назад Л. Н. Толстой, после перенесенных за лето в Ясной Поляне всяческих заболеваний, поздней осенью приехал на южный берег Крыма в Гаспру, имение гр. С. В. Паниной, предоставившей в распоряжение Льва Николаевича огромный двухэтажный дом, прекрасно расположенный высоко над морем, с парком, с открытыми на море широкими верандами.
Вскоре по приезде Льва Николаевича общие знакомые передали мне сказанную им фразу: «Нужно дать доктору Елпатьевскому тысячу рублей на «Яузляр». Это облегчило для меня знакомство с Львом Николаевичем…
Мы застали Льва Николаевича — я приехал с ялтинским врачом И. Н. Альтшуллером, лечившим в то время покойную дочь Льва Николаевича Марию Львовну,— в постели, так как у него была повышенная температура. Как ни хорошо знал я Толстого по портретам, лицо егопо-разило меня. У него были изумительные глаза, острые, пронзительные… Глубоко посаженные, смотревшие из-под больших лобных дуг, они как-то сразу охватывали всего человека и именно пронизывали его. Они были суровые и немножко насмешливые, и все лицо с косматыми бровями и Глубокими морщинами, избороздившими большой лоб, было строгое и суровое. Прочитать остальную часть записи »

ПОЛЬ ВУАЙЕ Три дня в Ясной Поляне

29 июля 1901 г.
Я нахожусь в конце высокой березовой аллеи; направляюсь к площадке, окружающей дом, на которой в хорошую погоду происходят семейные трапезы, и вдруг вижу перед собой Толстого. Он поднялся с шезлонга, на котором лежал,— и вот он передо мной; он стоит, слегка опираясь на трость, протягивает мне руку, поздравляет с благополучным прибытием и сам представляет меня своей дочери Марии Львовне, с которой я еще не был знаком, своему зятю, князю Оболенскому, доктору, который лечил его с самого начала болезни, а теперь, вполне успокоившись, собирался вернуться в Москву.
Лев Николаевич похудел; черты лица его заострились; морщины, бороздящие лоб, стали глубже, спина сгорбилась, плечи, побежденные приступами удушья, как будто немного сузились. Но в целом его фигура не изменилась: походка осталась такой же легкой, удивительно мягкой и четкой; в руках с тонкими запястьями ни малейшей дрожи; глаза, «маленькие бесцветные глаза, глубокие и подвижные», по-прежнему смотрят на вас прямо из-под густых, почти белых бровей; пожалуй, только голос — менее полный, менее уверенный — выдает семидесятитрехлетний возраст этого гиганта. Да, это человек, выздоравливающий после тяжелой болезни, но никак не старик… Прочитать остальную часть записи »

А. ЦИНГЕР НЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ТОЛСТОГО

Когда это было, точно не помню, думаю, что зимой 1900/01 года, так как Лев Николаевич тогда как о свежей литературной новинке говорил о вышедшей в 1900 году драме Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся». Встретил я как-то тогда еще совсем молодого близкого к Толстом X. Н. Абрикосова. Заговорили о Толстом, и Абрикосов рас сказал мне, что у Льва Николаевича проявился новый до¬вольно оригинальный поклонник — какой-то канцелярский чиновник духовной консистории, что посещает Льва Николаевича этот чиновник потайным образом и передав копии секретных консисторских деловых бумаг и что не которые из этих бумаг Льва Николаевича очень заинтересовали. Для примера Абрикосов рассказал мне одно дело особенно поразившее Льна 11иколаевича. Это было ужасное дело об убийстве одним провинциальным архиереем своей любовницы. Убийство и укрывание трупа убитой архиерей производил не собственноручно, а «благословлял» на это своего служку. В протоколе допроса этого служки записан! были его показания: «Владыко «благословил» меня позвать ее в баню»… Прочитать остальную часть записи »

И. Н. ЗАХАРЬИН-ЯКУНИН У ЛЬВА НИКОЛАЕВИЧА ТОЛСТОГО

…Лев Николаевич заговорил о моей книжке «Хива». Оказалось, к крайнему моему изумлению, что он прочел уже более половины этой книжки.
— Всю не успел еще прочесть,— заговорил Лев Николаевич.— Меня этот поход очень интересует. А скажите, пожалуйста, я хотел бы знать, правда или нет, что Перовский во время этого похода зарывал в землю живьем молодых киргизов-проводников в присутствии их отцов? Вы, может быть, это знаете, так как для своей книги должны были прочесть очень многое об этом несчастном походе.
Я отвечал, что это выдумка, что я, живя в Оренбурге и разговаривая со многими участниками похода и подробно расспрашивая их об этом походе, не слышал ничего подобного; что Перовский действительно во время бунта киргизов в этом походе, когда они, получив деньги вперед еще в Оренбурге, хотели бросить отряд на произвол судьбы в снежной степи и уйти обратно в свои кочевья вместе с верблюдами, покидав вьюки,— приказал, ввиду упорства взбунтовавшихся, расстрелять трех человек и только таким образом спас отряд, состоящий из четырех тысяч человек.
— Но откуда же взялся слух о такой ужасной жестокости?
Я объяснил, что этот «слух» был пущен в русской печати впервые таким «достоверным свидетелем», как редактор одного субсидируемого в Москве исторического журнала…
— Ах, как я рад, как я рад, что этого не было! — про¬говорил Лев Николаевич.— Я именно был уверен, что
Перовский не мог этого сделать. А ведь все-таки,— сказал Лев Николаевич после небольшой паузы,— главнокомандующий он был плохой. Я отвечал:
— Это несправедливо, Лев Николаевич. О Перовском нельзя судить по одному зимнему походу в Хиву, ему не удавшемуся; это все равно, например, как если бы Наполеон в свой первый поход в Италию потерпел бы поражение со всем своим отрядом от зноя и жажды; значит, и о нем бы тогда можно было говорить, что он «очень плохой главнокомандующий»… Ведь Перовский потом, в 1853 году, совершил один из самых блестящих походов в глубь той же Сред¬ней Азии.
Лев Николаевич внимательно меня выслушал…
— Да, вы таки много видали на своем веку,— проговорил Лев Николаевич.
— Немало,— отвечал я.— Ведь я еще помню все ужасы крепостного права: в 1861 году, когда освободили крестьян, я был уже подпоручиком в стрелках, К ужасу своему, я видал наказания плетьми на эшафотах, и однажды мне довелось присутствовать при прогнании сквозь строй…
— Вы не описали этого ужасного наказания?
— Нет.
— Напрасно. Такие вещи надо непременно печатать.

— Вы непременно, непременно это напишите,— и у вас это, я уверен, выйдет хорошо… Рассказ должен про-изводить самое тяжелое — страшное — впечатление. Мне, к счастью, не довелось видеть этого ужаса.
— Да ведь и я видел поневоле: я должен был «по наряду», то есть по приказу, присутствовать при этой страшной экзекуции,— и отказаться было немыслимо.
Так как я знал — из писем Льва Николаевича к графине А. А. Толстой,— что он видел однажды в Париже смертную казнь… то сказал ему:
— Мне известно от графини Александры Андреевны, что вы тоже видели в Париже страшную вещь — казнь на гильотине…
— Да, да, видел,— и долго не мог опомниться; не мог ничего есть… тотчас же уехал из Парижа в Швейцарию. Это было в 1857 году,— и вот тогда-то я и встречался с Александрой Андреевной очень часто.
Я продолжал:
— Смертную казнь я видел в 1864 году, в Минской губернии: расстреляли одного польского шляхтича. Рас-сказ этот будет напечатан в этом году в «Историческом вестнике», и, если позволите, я вам его вышлю.
— Пожалуйста, это интересует меня. А что вами напечатано за последнее время?
Я назвал Льву Николаевичу несколько моих позднейших статей и, между прочим, напечатанную в августовской книге «Вестника Европы» за минувший год «Поездку к Шамилю в Калугу в 1860 году».
— Так вы видели Шамиля?
— Да, я его видел и даже представлялся ему, как и все офицеры, приезжавшие по делам службы в Калугу.
— Какое же он вообще производил впечатление?
— Впечатление громадной силы — и физической и властной.
— Я служил на Кавказе до Крымской войны, при господстве там Шамиля; но увидеть его потом, когда он был взят в плен, мне не довелось,— проговорил Лев Николаевич…

Используйте поиск