Архив рубрики «Л.Н.Толстой в воспоминаниях современников»

Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 22 апреля-19 мая 1908 года)

22 апреля.
Я привез Льву Николаевичу все книги о смертной казни, какие я мог достать в Москве в магазине и у знакомых. Когда Лев Николаевич вернулся с прогулки, я рассказал ему то, что удалось узнать о смертных казнях в Москве.
Место, где казнят, находится в Хамовнических казармах. Это что-то вроде старого каретного сарая.
Дверь этого помещения выходит в Несвижский переулок. Она выделяется в старом пожелтевшем каменном здании своей недавней светло-серой окраской. У двери пет снаружи никаких скобок или ручек, видны только большие петли. Заметны следы какой-то сделанной мелом п потом стертой надписи; ниже — другая надпись, также спертая, от которой уцелели только три буквы:
ве а (вешалка).
Эту надпись сделал, вероятно, кто-нибудь из обывателей, знающих о назначении этого помещения.
Лев Николаевич слушал меня молча, смотря на меня с выражением ужаса на лице и барабаня пальцами по столу. Прочитать остальную часть записи »

Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 12 марта-9 апреля 1908 года)

12 марта.
Я получил от А. М. Бодянского письмо, в котором он пишет:
«Написал свое мнение, как надо праздновать юбилей Льва Николаевича. Но газеты не поместили. Написал, что, согласно с законами, а потому и принятой правдой, Льва Николаевича следовало бы посадить в тюрьму ко дню юбилея, что дало бы ему глубокое нравственное удовлетворение.. Эту мысль я несколько развил и подкрепил доказательствами».
Пока Лев Николаевич был на прогулке, я положил это письмо вместе с полученными на его имя к нему на стол, полагая, что оно будет ему интересно. Действительно, за завтраком Лев Николаевич сказал мне:
— Как меня восхитил Бодянский! Действительно, это дало бы удовлетворение. Я на днях думал: чего я желаю? и ответил: ничего не желаю, кроме того, чтоб меня посадили… Я ему сказал в фонограф ответ.
В этом ответном письме Лев Николаевич говорит (и надо слышать, с каким глубоким страданием это сказано): «Действительно, ничего так вполне не удовлетворило бы меня и не дало бы мне такой радости, как именно то, чтобы меня посадили в тюрьму, в хорошую, настоящую тюрьму, вонючую, холодную, голодную…» Прочитать остальную часть записи »

Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 20 февраля-9 марта 1908 года)

20 февраля.
Вчера вечером Лев Николаевич, раскрыв только что полученный новый сборник товарищества «Знание» (эти сборники пользовались тогда большим успехом), начал читать вслух напечатанный в этом сборнике новый рассказ Серафимовича «Пески». Рассказ Льву Николаевичу понравился. Содержание рассказа в том, как старый одиноко живущий мельник влюбляется в молодую крестьянскую девку. Он удивляется на неожиданно для него самого появившееся у него чувство и все повторяет: «А?., ишь ты!.. А?., скажи на милость!.. Искушение, прости господи!» Эти подробности особенно понравились Льву Николаевичу.
Сегодня приезжал ко Льву Николаевичу Д. М. Сехин, войсковой старшина одного из казачьих полков, стоящего теперь в Тамбове, «внук дяди Брошки», как он отрекомендовал себя,— в действительности внук его брата. «Дядя Брошка» в «Казаках» (я спросил об этом Льва Николаевича) — точный снимок с действительного лица — дяди Епишки, умершего лет сорок тому назад. Прочитать остальную часть записи »

Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 5 февраля – 19 февраля 1908 года)

5 февраля.
За обедом кто-то заговорил о Некрасове. Я спросил Льва Николаевича, знал ли он писателей некрасовского «Современника»: Добролюбова, Чернышевского?
— Чернышевского знал,— ответил Лев Николаевич.— Он мне всегда был очень неприятен и писания его неприятны. А сам Некрасов был, скорее, приятен. Я помню, я раз зашел к нему вечером,— он всегда был какой-то умирающий, все кашлял,— и он тогда написал стихотворение «Замолкни, муза мести и печали»6, и я сразу запомнил его наизусть.
Вечером после чая Лев Николаевич опять вспомнил про Некрасова. Я прочитал любимый мною конец «Рыцаря на час» от слов «Повидайся со мною, родимая» до «Уведи меня в стан погибающих за великое дело любви». Эти стихи понравились Льву Николаевичу (он не помнил этого стихотворения), за исключением последних строк (выражение «стан погибающих» ему не понравилось).
— Мое лучше, — сказал Лев Николаевич. Прочитать остальную часть записи »

Н. Н. ГУСЕВ ДВА ГОДА С Л.Н.ТОЛСТЫМ (Дневник 13 января – 4 февраля 1908 года)

13 января 1908 г.
В Ясной Поляне гостит внучка сестры Льва Николаевича Н. Л. Абрикосова с мужем и маленькой дочкой. Сегодня за обедом Лев Николаевич сказал ей:
— Как это трудно с детьми! Если предоставить ребенку возможность делать все, что ему хочется, то выйдет то, что называют «балованными детьми». Нужно, чтобы в ребенке началась внутренняя борьба, чтобы он сам привыкал бороться с собой; и чем раньше начнется эта борьба, тем лучше. Я потому говорю: трудно, что очень легко дать шлепка, чтобы он перестал кричать, но этого-то — насилия— и не должно быть…
По поводу полученного письма со стихами Лев Николаевич сказал:
— Писать стихи — это все равно что пахать и за сохой танцевать. Это прямо неуважение к слову.
Зная, что Льву Николаевичу нравятся некоторые рассказы Куприна, приехавший сегодня вечером П. А. Сергеенко предложил прочесть вслух новый его рассказ «Изумруд», Прочитать остальную часть записи »

А. П. СЕРГЕЕНКО Проводы Льва Толстого (часть 2)

Лев Николаевич стоял у вагона, опять невозмутимо спокойный. Пока все суетились, спрашивая друг у друга: «все ли едут в одном вагоне? а где вещи? где клетчатый портплед?» и прочее, он, в ожидании, когда его поведут в вагон, занялся рассматриванием того, как молодые люди взбирались на столбы перронного навеса для того, чтобы с высоты им было виднее все обозревать. Он глядел на них с любопытством и улыбкой, очевидно любуясь их ловкими движениями и, мне показалось, даже как будто завидуя им.
Вошли в вагон, Лев Николаевич прошел в купе и сел у окна. На лице его не было заметно ни усталости, ни недовольства, ни признаков возбуждения, каким были мы все охвачены. Казалось, сейчас он ушел в самого себя.
Софья Андреевна в восторге говорила:
— Как царей, как царей нас провожали!
В окна врывался гул еще более разбушевавшегося моря:
— Ура!.- Ура!.. Слава!.. Чертков сказал Льву Николаевичу:
— Мне кажется, Лев Николаевич, хорошо бы вам подойти к окну и попрощаться с толпою.
— Да? Ну что ж.— И Лев Николаевич легко поднялся, вышел в коридор и подошел к окну.
Гул и шум усилились вдесятеро. Полетели в воздух фуражки, сотрясались тысячи рук, замахали носовые платки. Толпа доходила до экстаза.
Лев Николаевич снял шляпу и с сосредоточенным выражением лица раскланивался во все стороны.
— Благодарю! Благодарю за добрые чувства…— произнес он, и вдруг его голос дрогнул. Впервые я увидел, что он взволнован.
— Тише! Тише! Он говорит… Тише! — закричали вокруг.
Окрепшим голосом Лев Николаевич проговорил:
— Благодарю!.. Никак не ожидал такой радости, такого проявления сочувствия со стороны людей… Спасибо!..— твердым голосом почти прокричал он.
— Спасибо, спасибо вам! — заревела толпа.
Гул, шум еще усилились. Лев Николаевич снял шляпу и, размахивая ею, кланялся во все стороны.
— Ура!.. Да здравствует! Слава!
И при всеобщем ликующем крике и кивании Льва Николаевича головою поезд тихо тронулся.
Но также тронулась вперед и толпа. Объятая стихийным чувством, она, словно загипнотизированная, вся целиком потянулась за поездом. Это было необычайное зрелище. Поезд надбавлял ходу, и главная масса толпы отстала, продолжая издали кричать и махать руками. Оторвавшиеся от нее отдельные группы бежали около вагона Льва Николаевича.
— Лев Николаевич, наш дорогой!.. Слава!.. Ура!..— восторженно глядя на него, счастливые, сияющие, кричали они и все сильнее и сильнее бежали, пока не кончилась платформа.
Когда Лев Николаевич вернулся в купе, я передал ему подарок барышни. Это оказался его портрет, искусно сделанный из цветных кусочков дерева, вроде инкрустации. Все пришли в восторг от этого необыкновенного мастерства, но Лев Николаевич отнесся к подарку равнодушно, даже как будто он был ему неприятен.
— И стоило на это столько труда тратить,— сказал он. А цветам был рад и с упоением нюхал то один цветок, то другой.
Все мы находились в том блаженном состоянии радостного оживления, какое наступает, когда минует угроза страшного бедствия. Только у Льва Николаевича не было заметно этого состояния. Он находился в одном и том же спокойном, ровном настроении, как раньше. Стали делиться впечатлениями. Кто-то сказал:
— Удивительно, что при такой огромной толпе не произошло ни одного несчастья.
— Я очень рад, что не было полиции,— заметил Лев Николаевич.
— Нет, полиция была.
— Может, но немного было, или под конец явилась.
— Нет, все время была.
Действительно, на площади кое-где виднелись городовые, а на платформе — жандармы, но они были з бездействии. Очевидно, начальство не ожидало таких грандиозных проводов и не отдало никаких распоряжений.
— Нет, не было того,— сказал Лев Николаевич,— чтобы расталкивали, наводили порядок, делали проход. Сама публика, студенты старались охранять порядок. Сами студенты друг за дружку взялись. Это мне гораздо приятнее.
— Но главное, Владимир Григорьевич — наш спаситель! Зато и досталось же ему! — сказал кто-то.
Чертков сидел в изнеможении на диване и вытирал платком мокрые от пота лицо, шею, уши.
— Без Владимира Григорьевича мы погибли бы!
— Погибли бы,— подтвердил Лев Николаевич, благодарно улыбаясь Черткову,— Я чувствовал себя за вами как за крепостью. Но вы, бедный, как измучились.
— Зато удовлетворен, Лев Николаевич, что вы уцелели,— мог только произнести Чертков.
— Но нас как царей, как царей провожали! — опять сказала Софья Андреевна.
Лев Николаевич, улыбаясь, ответил Софье Андреевне:
— Ну, если как царей, то это не делает нам чести.— Затем, помолчав, он сказал: — А один раз меня сильно прижали.
— Что же вы не закричали? — застонал с отчаянием в голосе доктор Беркенгейм, сильно волновавшийся, что давка могла губительно подействовать на Льва Николаевича. Опасаясь этого, Беркенгейм даже решил сопровождать Льва Николаевича до самой Ясной Поляны.
— Нет, я уж старался удерживаться,— ответил Лев Николаевич,— а то это могло бы вызвать еще больший беспорядок, смятение,
— А меня удивляло, папа, как вы совсем не волновались,— заметил кто-то.
— А чего же волноваться, хотя иногда я боялся за Софью Андреевну. Казалось, вот-вот задавят.
— А за себя не волновались?
— Ну, что ж за себя волноваться,— ответил он. И меня восхитило это его самообладание, Беркенгейм не напрасно волновался. Через несколько
часов, уже по приезде в Ясную Поляну, Лев Николаевич впал в глубокий обморок, длившийся два часа. И затем пришел в нормальное состояние.

Начало воспоминаний можно прочесть здесь: А. П. СЕРГЕЕНКО Проводы Льва Толстого (часть 1)

Используйте поиск